Лика Семенова – Невеста тирана (страница 47)

Фацио не шелохнулся. Его зубы все еще были отчаянно стиснуты, пальцы сжимали простынь. Радовало одно — он дышал. Прерывисто и шумно. Джулия оторвала кусок полотна, смочила остатками воды из кувшина, и обтерла его лицо, шею. Жар его тела чувствовался даже через ткань, и от ужаса снова тряслись руки. Совсем, как вчера. Джулия боялась снять повязки и увидеть, что все воспалилось. Что тогда делать? Тем более, если он не придет в сознание. Она вновь заглянула в лицо Фацио: пусть он будет недоволен, но она позовет сюда Мерригара. Нет другого выхода. Просто нет.

Джулия зажгла свечи, склонилась над Фацио и тронула кончик повязки — присохла. Она не знала, можно ли чем-то размочить ткань. Что-то подсказывало, что лучше этого не делать. Джулия тихонько дернула, опасаясь причинить боль, и сама невольно поежилась. Но Фацио не переменился, словно ничего не чувствовал. Или задеревенел. Те же судорожно сжатые пальцы, те же закатанные глаза, то же напряженное лицо. Джулия дернула сильнее, желая покончить одним махом. Она отбросила окровавленную ткань на пол и обомлела.

Рана не воспалилась. Мало того — она зарубцевалась: свежий красный выпуклый шрам, перетянутый теперь уже бесполезными нитками. Джулия сняла вторую повязку, третью — картина повторилась. Что это, если не чудо? Не веря своим глазам, она осторожно тронула рубец кончиком пальца, но тут же увидела, как по шраму метнулась голубая искра и растаяла на глазах, обратившись легким едва заметным облачком, которое взмыло вверх. А сам шрам из красного стал насыщенно розовым…

Вдруг руки Фацио ослабли. Пальцы медленно разжались, обмякли. Ресницы дрогнули. Он моргнул несколько раз и открыл глаза. Молча смотрел на Джулию, перевел взгляд на лиловеющие окна:

— Который час? — голос был слабым, едва срывался с пересохших губ. Фацио хотел поднять голову, но не смог.

— Не знаю. Раннее утро.

Его брови сошлись к переносице:

— Вы не ложились?

Джулия смущенно опустила глаза, услышав, что он вновь обращался к ней на «вы». Теперь это было почти странно. Казалось, он имел полное право говорить ей «ты», и Джулия не чувствовала себя оскорбленной.

Она покачала головой:

— Нет, я спала здесь, рядом. Как вы себя чувствуете?

Уголок его губ едва заметно дрогнул:

— Теперь хорошо.

Фацио через силу все же поднял голову, Джулия подоткнула подушку, чтобы ему было удобнее. Он, нахмурившись, смотрел на свою грудь:

— Что произошло? Как?

Она вновь покачала головой:

— Я не знаю.

Он, вероятно, хотел бы продолжить, но слова давались с трудом. Фацио тяжело опустил голову:

— Что с Дженарро?

Джулия вздохнула:

— Еще не знаю. Вчера я сменила ему повязку, а утром должен был зайти Мерригар. Я его еще не видела. Я беспокоилась о вас. Но, полагаю, он уже принес бы дурные вести.

Фацио поймал ее руку, мягко сжал:

— Ступайте сейчас же. Узнайте о Дженарро и зайдите на кухню. Прикажите, чтобы сюда подали завтрак. Они оставляют все на столике у дверей покоев. Вам придется забрать. Обычно это делает Дженарро…

— Приказать…

Он сразу понял, что она имела в виду:

— От моего имени, если вашего слова им окажется недостаточно. Я разрешаю вам приказывать от моего имени всегда, когда это понадобится.

Джулия чувствовала, что вопреки желанию неуместно краснеет. Это прозвучало многозначительно. Она поспешила подняться, но Фацио не торопился отпускать ее руку.

— Я очень хочу узнать, как ты оказалась в подземелье.

Джулия кивнула:

— Я все расскажу — мне нечего скрывать. Надеюсь, и вы ответите откровенностью.

Фацио ничего не пообещал, опустился на подушки и прикрыл глаза. Джулия подошла к двери, бросила взгляд на балдахин, на котором по-прежнему притаился Лапушка, и вышла.

Мерригар уже побывал у Дженарро. К счастью, тот пережил эту ночь. Он был заново перевязан и, похоже, спал. Его поросшая рыжеватыми волосами широкая грудь мерно вздымалась. Джулия отдала распоряжения на кухне, забежала в свои покои с затаенной надеждой отыскать там Альбу. Разумеется, безрезультатно. Она забрала шерстяную шаль и направилась обратно. Миновала галерею и увидела у самой лестницы, как тираниха, в сопровождении неизменной Доротеи, мерзкого кота и пары служанок направляется на половину Фацио. Джулия точно знала: без его позволения тираниха не смеет туда ходить. И сейчас Фацио этого позволения не давал.

Глава 49

Джулия прекрасно понимала, что тираниху вывернет от злости. Но сейчас эта мысль доставляла какое-то нездоровое наслаждение. Оно отчего-то превратилось на языке в пряный привкус меда. Она почти смаковала его. И очень хотелось увидеть перекошенное холеное лицо, заломанные руки, закатанные глаза. И все прочие театральные ужимки, которые входят в арсенал этой истеричной сеньоры. За все унижения, за глупые придирки, за Альбу. Особенно за Альбу. И за бедняжку Розабеллу, которая была просто тряпичной куклой в руках своей гадкой матери. Тираниха недостойна такой дочери.

Джулия уже вполне могла себе представить, какой спектакль здесь разыграется. Но пасовать больше не собиралась. Довольно. Фацио скрывал свое положение от матери — значит, так было нужно. Если бы Дженарро был здоров — он бы выставил эту стерву без колебаний. Но так вышло, что по иронии судьбы обязанности камердинера исполняла теперь Джулия. Тиранихе наверняка известно, что она не ночевала в своих покоях. Как и известно, где именно была. От этого она и бесится. Особенно после того, как Джулия посмела говорить от имени ее сына. Стерва чуть не лопнула!

Джулия подобрала юбки и ускорила шаг. Нагнала тираниху и поприветствовала необходимым учтивым поклоном:

— Сеньора Антонелла…

Белое лицо скривилось, будто эта стерва разжевала дольку лимона. Она смерила Джулию презрительным взглядом, но ничего не сказала. Лишь кивнула Доротее и продолжила свой путь. Служанки безропотно последовали за госпожой. Доротея перехватила тонкими руками жирного кота и метнула на Джулию колкий взгляд. Ревнивый взгляд.

Джулия догнала тираниху и преградила дорогу:

— Сеньор Фацио не может вас принять, сеньора.

Та застыла, будто ее заколдовали и превратили в кусок льда. Шемизетка топорщилась черным кружевом, словно вздыбленная кошачья шерсть. Тираниха подобрала юбку кончиками тонких пальцев, отвернулась и обошла досадную преграду. Но Джулия вновь встала на пути.

Теперь она не тушевалась и, что было совсем странным, не боялась этой женщины. Что еще та может? Заперла в каком-то глупом припадке, лишила единственной служанки. Что еще она может сделать, чтобы унизить или ударить? Она не в силах вышвырнуть Джулию из дома, чего наверняка очень бы хотела.

Тираниха поджала губы:

— Уйдите с дороги.

Джулия покачала головой:

— Ваш сын не может принять вас.

Сеньора Соврано пристально смотрела, будто хотела взглядом проткнуть, словно вязальной спицей. Ее розовые губы растянулись в приторной улыбке, обнажая жемчужные зубы:

— Верный пес ранен и не может выполнять свои обязанности… А вместо пса, я посмотрю, теперь комнатная собачонка. Маленькая, блохастая и невзрачная. Но визгливая.

Это было из ряда вон. Мерзавка Доротея даже не сочла нужным скрыть улыбку.

Тираниха воодушевилась. Картинно вздохнула:

— Мне жаль вас, моя дорогая сеньорина. Вижу, вы готовы на все, чтобы завоевать внимание моего сына. Но вы так глупы, что не можете взять в толк, что это бесполезно. Чем дальше вы от него — тем лучше для вас же. Скоро все закончится. И тогда я с удовольствием посмотрю на вас. Как вы тогда запоете.

Джулия усмехнулась:

— Вы не даете своему сыну ни единого шанса?

Тираниха вновь презрительно скривилась:

— Своему сыну я даю все шансы. Но у вас, моя милая собачонка, нет ни одного. Вы слишком посредственны, чтобы что-то из себя представлять. Осознайте это, наконец.

Джулия покачала головой:

— Что-то мне подсказывает, что это не вам решать, сеньора. Пусть даже это решит дар вашего сына, не он сам. Но и не вы. Никак не вы. И вы, так же, как и прочие, не знаете исхода.

— Я все знаю.

— Знаете, что я думаю, сеньора?

— О… — тираниха картинно замахала на себя руками. — Меня это мало заботит. Избавьте меня от ваших бредней. Я уже достаточно смогла понять, что вы глупы.

Все это не трогало. Не задевало ничего внутри. И чем больше тираниха распалялась и выходила из себя, тем безразличнее становилось. Джулия теперь думала лишь о том, как могла принимать эту стерву всерьез? Та так увлеклась актерством, что переиграла саму себя. Джулия спокойно посмотрела ей в лицо:

— Вы боитесь, что я могу оказаться лучше вас, сеньора. Боитесь, что ваш сын может полюбить меня. Потому что вас не любили. И боитесь с тех самых пор, как я переступила порог этого дома. Крепко боитесь. Ведь вы не терпите никого, хоть сколько-нибудь лучше вас. Даже Розабеллу. Я искренне надеюсь, что вам не удастся изуродовать ее.

Глаза тиранихи округлились:

— Да как вы смеете?

— Я питаю к вам должное почтение, как к матушке моего жениха. Но вы так хотите унизить меня, что не берете в расчет, что тем самым желаете беды собственному сыну. Вы желаете ему дурного исхода. Вы готовы пожертвовать им, лишь бы кто-то не оказался лучше вас. Только это вас волнует. Ведь он вам безразличен, сеньора. И я вызываю у вас гораздо больше эмоций. Вы никого не любите, кроме самой себя.