Лика Семенова – Невеста тирана (страница 4)
Сестры вздрогнули, когда в очередной раз скрипнула дверь, и на пороге показалась нянька Теофила в новом белоснежном покрывале тончайшего сукна, завернутом на голове в невообразимый кокон на старомодный манер. Посреди этой роскоши круглым пятном краснело мясистое морщинистое лицо с цепкими серыми глазами. Нянька замерла на пороге, смотрела. Тут же покраснела еще больше, а из глаз хлынули слезы. Она порывисто пошла, расставляя руки, обняла сестер:
— Мои горлинки… Козочки мои… Красавицы… Одна другой краше!
Объятия Теофилы душили, но сестры знали наверняка — все от большой любви. Эта грузная хмурая женщина лишь с виду была грозной, на деле — размякала, как воск, едва видела своих козочек. Любила больше жизни.
Нянька вдруг будто опомнилась, отстранилась. Принялась разом поправлять оба платья:
— Смяла! Господь всемогущий! Смяла! Такую красоту!
Теофила все поправляла и поправляла несуществующие заломы, но Джулия слишком хорошо ее знала, чтобы не понимать, что пожилая женщина места себе не находит. С тех самых пор, как узнала, что едет тиран Альфи. При Марене нянька хоть как-то держалась, но вечерами рыдала по углам, когда думала, что никто не видит. Джулия иногда заставала ее, когда искала по дворцу Лапу.
Теофила и теперь пыталась крепиться, но ничего не выходило. Едва она взглянула на Марену — снова залилась слезами. Снова сгребла в объятия, наплевав на платье:
— Горлинка моя! Будто сам чистый ангел с небес спустился. И подумать только — для кого! Уж, говорят, в Винные ворота въехал.
Внутри оборвалось. Джулия настороженно взглянула в лицо Марены и поняла, что нянька вот-вот все разбередит, и успокоить сестру, может, больше и не удастся. Не время рыдать. Не помочь слезами. Она схватила Теофилу за толстую руку:
— Довольно, нянюшка! Не время теперь! Не хочешь же ты, чтобы мы вышли малодушными да раздавленными? У нас тоже достоинство есть. Мы из семьи Ромазо. Не скотницы, чтобы на людях рыдать. Должно вынести — так мы это вынесем.
Нянька разом угомонилась, посмотрела на Джулию переменившимся взглядом, покачала головой:
— Вот порой гляжу я на тебя, горлинка моя… и будто матушку вашу покойную вижу. И откуда только из тебя, моей деточки, слова такие вылетают? Теперь уж только об одном и молю, чтобы хоть тебе хороший муж достался. — Она сглотнула ком в горле: — Идти нужно. Сеньора Паола велела обеих вести.
Джулия взглянула на побелевшую разом Марену, поймала ее ледяные пальцы:
— Я обещала, помнишь?
Та лишь одеревенело кивнула.
Шли, как на плаху, в настороженном молчании. Лишь стучали каблучки и шуршали юбки. Джулия все время держала сестру за руку, и казалось, что с каждым шагом эта безвольная рука леденела, леденела, пока не превратилась в кусок самого настоящего обжигающего льда.
Паола ждала их внизу, у лестницы, которая вела на балкон над парадным входом. Разодетая в пурпурный бархат, нарумяненная. Даже ее острые черты как-то приятно округлились. Но ничто не могло изменить поджатых губ и колкого взгляда. Брат будет встречать проклятого гостя внизу, а женщин представят после, в большом зале. Но присутствовать при въезде должно, иначе это сочтут оскорблением.
Вслед за Паолой вышли на балкон, обнесенный изящной колоннадой. В Лимозе темнело рано, и над городом уже царила прохладная ночь. Факельщики встали по периметру мощеного камнем внутреннего двора, заливая пространство дрожащим желтым светом. За ними толпились местные дворяне, удостоенные приглашения. Гвардия брата выстроилась на караул, выставив начищенные алебарды. Сам Амато со свитой занял место на ступенях.
Все с этой проклятой помолвкой было не так. Обычно церемонию назначали около полудня, при свете солнца. Но Фацио Соврано изволил прибыть в ночи, и намеревался уехать с утренними лучами, более не задерживаясь. Ссылался на траур. Это было почти оскорблением, но радовало — чем меньше времени он проведет под этой крышей, тем лучше. Пусть убирается и больше не возвращается никогда!
Когда послышались хриплые трубы, Марена содрогнулась всем телом. Она едва стояла, несмотря на все старания. Одна ее рука опиралась о перила, вторая по-прежнему покоилась в ладони Джулии. Ледяная, безжизненная. Нянька Теофила встала у сестры за спиной, будто боялась, что та попросту упадет в обморок. Хотелось что-то сказать, но Джулия больше не находила слов — у самой язык прилип к нёбу. Нужно вытерпеть.
Двумя шеренгами показались знаменосцы Соврано, облаченные в черное с синим, заняли места по обе стороны ворот. Следом вошли трубачи, встали перед знаменосцами и подняли свои скрученные в рог трубы, оглашая двор резким низким звуком, возвещая о появлении своего господина.
Джулия сжала пальцы сестры, не в силах оторвать напряженный взгляд от ворот. Вот он, проклятый, на черном, как ночь, иноходце. Молодой тиран Альфи герцог Фацио Соврано.
Глава 4
Трубные отголоски отлетели в ночное небо, и повисла глухая тишина, перемежаемая лишь треском горящих факелов и цокотом подкованных копыт черного иноходца.
Джулия услышала, как глухо охнула за спиной нянька Теофила:
— Несправедливо, когда бог наделяет чудовище таким обличьем!
Нянька была права, во всем права. Джулия смотрела, словно завороженная, чувствуя, как пересыхает в горле, и всю ее пробирает странная неуместная неловкость. Хотелось отвести глаза, хотя бы так выказать свое презрение этому ненавистному нежеланному гостю, но взгляд словно пристыл. Перед владетелем Альфи меркли все прочие, мельчали. А перед его трауром блекли дорогие одежды, и тускнела позолота. И пусть в Дастрелле уже триста лет не было королей — во двор дворца Ромазо въехал король. И это увидели все.
Фацио Соврано направил иноходца к лестнице медленным шагом, будто желал насладиться впечатлением, которое производил на окружающих. Лоснились в отблесках огня черные конские бока, словно атласные; сухие тонкие ноги отбивали по каменным плитам тревожную мерную дробь. И каждый этот звук стеклянным осколком врезался в сердце, заставляя Джулию вздрагивать. Она посмотрела на Марену. Та стояла истуканом, а ее белое лицо ничего не выражало. Ничего. Она смотрела в пустоту, погрузившись в спасительное состояние отрешенности. Может, это было к лучшему… На балконе тоже воцарилась тишина, лишь было слышно, как воинственно сопела за спиной нянька Теофила, будто намеревалась вот-вот взять в руки алебарду.
Соврано подъехал к лестнице, один из стремянных поспешил принять поводья, а другие направились к четырем свитным, которых за господином попросту едва замечали, будто они были не больше, чем бледные тени его высокой черной фигуры. Стройный, широкоплечий, с непокрытой головой. Длинные черные волосы, блестящие, как озерная гладь, спадали на бархатный плащ. Он был смугл, как все южане, под скулами залегали резко очерченные тени, подчеркивая рельеф лица. Большего с балкона было не разглядеть, но нянька Теофила права… Как же права!
Амато спустился к гостю, они обменялись сдержанными поклонами. И было невозможно не заметить, каким суетливым и неуверенным теперь казался брат. Амато, который держал весь дом в ежовых рукавицах. Владетельный герцог Лимоза, который, по сути, был с Соврано почти на равных. Почти… Но герцогство Амато было не таким большим и богатым, он мог выставить вчетверо меньше мечей и… магия брата была лишь жалким отголоском мощной магии, которой владели предки. Но брат был одним из немногих, в ком магия вообще еще осталась. По всей Дастрелле магия вырождалась с каждым поколением. В отличие от Темного дара Фацио Соврано, который имел другую природу. Смерть старого тирана Альфи наделила наследника силой, которую никто не осмелился бы испытывать.
Соврано на мгновение поднял голову, и Джулия невольно подалась назад, отшатнулась — казалось, тиран Альфи смотрел прямо на нее, и этот взгляд цеплял, как крючья. Она тяжело дышала, прижав ладонь к груди, ее словно окатили кипятком: все глупости… Наверняка он не утерпел и решил взглянуть на свою нареченную, убедиться, так ли уж она хороша. Он смотрел на Марену. На Марену невозможно не смотреть.
Наконец, брат и Соврано вошли в дом. Сначала они уединятся, чтобы лично обсудить некоторые вопросы, потому что переговоры о помолвке велись третьими лицами. А потом свершится то, чего Марена так боялась.
Вслед за Амато и Соврано в дом потянулись гости, собравшиеся во дворе. Паола тронула Марену за плечо, поджала губы:
— Ну, дуреха? И стоило так убиваться? Отменный мужчина, каких поискать. Не то, что этот заморыш Теоро Марки. Теперь-то видишь, как тебе, неблагодарной, повезло?
Марена не отвечала, так и стояла прекрасной статуей и смотрела в одну точку.
Джулия отвела руку Паолы:
— Не трогай ее, не то бед наделаешь.
Паола лишь задрала подбородок, фыркнула:
— Да больно мне нужда. И без нее забот!
Нянька Теофила покачала головой. Ее лицо было пунцовым, влажным.
— Так-то оно так, сеньора. Хороша личина, нечего сказать. Но один только бог ведает, что под ней.
Паола кольнула няньку злыми глазами:
— А у каждого своя ноша, милая моя. Стерпится — слюбится. А не слюбится — так и то не беда. Не на любви браки держатся.
Джулия лишь опустила голову. Нет, между Амато и Паолой нет любви. И, уж, наверное, и не будет. Если бы была — она бы такого не говорила. Она и не знала ее, любви этой. Ей было легче. Зачем сожалеть, когда не знаешь, о чем именно… И отчаяние Марены теперь окрасилось самыми черными красками, как одежды проклятого Фацио Соврано. Марена точно знала, что теряла — ее жестоко вырвали из рук любимого. Но и это горе меркло перед ужасом того, что случится, если свадьбу не удастся расстроить.