Лика Семенова – Невеста тирана (страница 22)

Джулия едва не плакала от беспомощности, отчаянно замотала головой:

— Его нет здесь… Нет, сеньор!

Фацио усмехнулся, будто через силу:

— Он всегда где-то рядом…. А ты, — его черты исказились, глаза будто полыхали огнем, — если скажешь хоть кому-то…

Она снова и снова мотала головой:

— Нет, нет, сеньор! Даю слово. Клянусь, никто не узнает!

Сверху на лестнице уже слышались спорые тяжелые шаги камердинера. Он подскочил, поставил на ноги своего господина. Блеклое лицо Дженарро было напряженным. Он заглянул в глаза Фацио:

— Что случилось? Почему сейчас?

Тот лишь покачал головой, давая понять, что не знает ответа.

Дженарро повернулся к Джулии:

— Сеньора, поднимайтесь в дом. Прикажите любому встречному слуге проводить вас в покои.

Она стояла, как вкопанная. Дженарро процедил сквозь зубы:

— Идите же!

Джулия сглотнула:

— С сеньором Фацио все будет хорошо? Вы обещаете?

Тот сам прошипел:

— Уходи немедленно! И запомни, что должна молчать!

Джулия выпрямилась:

— Я дала слово, сеньор. Значит, я буду молчать.

Он смотрел на нее так же, как тогда на балконе. Будто что-то внутри подцепило острым крюком и тянуло. И невозможно было оторваться от искаженного каким-то неведомым страданием его красивого лица, от лихорадочно горящих глаз. Фацио приоткрыл, было, рот, чтобы вновь прикрикнуть, но Джулия резко развернулась, подобрала юбки и побежала вверх по лестнице, борясь с мучительным желанием оглянуться.

Глава 21

Теперь все мысли были только о Фацио, как бы Джулия не гнала их. Она снова и снова видела перед глазами его искаженное неведомой мукой лицо, лихорадочно сверкающие глаза, которые, казалось, пронзают насквозь. И этот взгляд не отпускал. Слова гнали, а глаза будто умоляли остаться. И она бы осталась, если бы ее присутствие могло хоть чем-то помочь. Если бы он позволил… На этой проклятой лестнице он не был неуязвимым владетелем Альфи… Тогда в нем проступило слишком много… от человека.

Невыносимее всего оказывалась неизвестность и невозможность поделиться с кем-то этими переживаниями. Хотя бы с Альбой. Но Джулия дала слово. И сейчас не нарушит его, даже если будут убивать. Это казалось важным. Если она сейчас солжет хоть в чем-то, будущий муж не будет верить ей всю оставшуюся жизнь. Она этого не вынесет. Свой грех — своя ноша, но чужой… пусть это и любимая сестра.

Порой она ловила на себе настороженный взгляд Альбы. Глупо было думать, что служанка не заметит перемену. Альба все же не выдержала:

— Да что стряслось-то, сеньора? Вы воротились с того проклятого ужина сама не своя. И уже два дня как в воду опущенная!

Сундук, наконец, вернули, и Альба перебирала содержимое. Раскладывала на кровати, сортировала, подсчитывала, непременно загибая пальцы — по-другому не умела. Она все опасалась, что что-то пропало. Но в багаже было цело все до булавки, и даже лежало так, как складывает только Альба. Джулия была уверена, что сундук даже не открывали, только сняли ремни. И тем нелепее и безумнее выглядел поступок тиранихи. Но чего она в итоге добилась этими глупостями? Лишь разозлила сына… Фацио сказал, что мать еще не оправилась от потери мужа, что она не в себе. Но Джулии казалось, что горе выглядит, все же, несколько иначе. Она тоже знала, что такое утраты, видела, как скорбела по отцу мама... Это была совсем иная скорбь. Впрочем, у каждого своя мерка. Мы неизбежно судим по себе, и это понимание кажется нам единственно верным. Но Безликий бог задумал людей разными. Пусть так… Фацио гораздо лучше знает собственную мать.

— Сеньора! — Альба даже притопнула от досады, видя, что Джулия ее не слышит. — Что стряслось-то! Я же не бессердечный чурбан, глядеть на вас!

Джулия уже не раз рассказывала о скандале за столом. Во всех подробностях. Но Альба тянула и тянула, будто чуяла, что она не договаривает. Джулия подозвала Лапушку, взяла на руки, чтобы скрыть неловкость. Чего уж тут… Выросли вместе. Уж, конечно, Альба знает каждый взгляд, каждый вздох. Такую трудно обмануть. Джулия облизала губы:

— Все в толк не возьму, что ей нужно? — Она подошла к раскрытой двери, ведущей на небольшую, залитую солнцем террасу, кивнула на улицу: — Тиранихе? Сеньор Соврано сказал, что она не в себе от горя, но мне так не кажется.

Альба подошла и тоже выглянула. Похоже, сеньора Соврано сидела на своей террасе, отделенной резной каменной решеткой, каждое утро, смотрела на лазурную бухту. Сегодня она что-то читала. На белом мраморе ее траурный туалет казался зловещей кляксой. Будто присела на согретый солнцем камень огромная черная птица с пышным оперением.

Горничная пожала плечами:

— А пес ее знает! Может, ревнует?

Джулия с недоумением посмотрела на нее:

— К чему?

Альба вновь пожала плечами:

— К сыну… А, может, к молодости, к красоте вашей.

Джулия даже фыркнула:

— Да ты что! Ты же ее видела! Ей и годы нипочем не дашь. Все лишь нрав портит. А о красоте и говорить нечего.

Альба нахмурилась:

— Что с того? Как там говорила нянька Теофила: «Годы тряпицей не вытрешь». Они ведь идут, сеньора, ничего не поделаешь. Говорят, уж больно сильно писаные красавицы об этом печалятся. Такие, как наша сеньора Марена. И тираниха, видать, из их числа.

Джулия лишь задумчиво кивнула: что-то было в этих словах. Ведь так и есть — чем ярче красота, тем труднее смириться с ее потерей… А увечье порой может довести до безумия. Ей всегда было интересно посмотреть, какой была в молодые годы нянька Теофила. Конечно, не бог весть, какой красавицей, но вообразить не получалось. С нянек не пишут портретов, не изображают на фресках. Казалось, Теофила уже пришла в этот мир краснолицей грузной старухой, неизменно замотанной в свое белоснежное покрывало. И в груди защемило от желания увидеть ее, обнять, услышать родной голос. От нее всегда пахло кислым молоком. Джулия даже улыбнулась, вспомнив, как воинственно нянька сжимала в красных руках свой узелок перед ее отъездом. Как дрожали слезы в зареванных глазах. Доведется ли еще увидеть?

Альба тронула ее за руку:

— Гляньте-ка, сеньора.

Джулия подняла голову. Альба не сводила глаз с тиранихи. Та отложила свою книгу, насторожилась. И почти бегом, подобрав юбки, к ней семенила Доротея. Альба уже где-то прознала, что та при тиранихе кем-то вроде воспитанницы или камеристки. Толком и не разобрать. Но покои имела свои, тут же, рядом. Статус воспитанницы, по крайней мере, объяснял ее появление за общим столом. Наверняка Фацио не хотел лишний раз спорить с матерью.

Доротея что-то говорила, заламывая руки, рухнула на мрамор и уткнулась лицом в подол своей благодетельницы. Похоже, плакала. Тираниха какое-то время сидела, задеревенев, наконец, решительно оттолкнула Доротею и вскочила на ноги. Кажется, что-то говорила, но что именно, расслышать было совершенно невозможно. Свист ветра, крики чаек, далекий шум разбивающихся о скалы волн не оставляли ни малейшего шанса.

Обе ушли, а Джулия помрачнела. Этих женщин могло расстроить, что угодно, но в голове настойчиво билась одна-единственная мысль — Фацио стало хуже. Эта догадка не давала покоя. Джулия и без того чувствовала себя виноватой, что ушла тогда, оставила его на попечение слуги. Нужно было затаиться, пойти следом, убедиться, что ему не стало хуже. Или хотя бы справиться о его здоровье на следующий день. Ведь это так естественно! Почему она не догадалась? Спросить у него самого или хотя бы у Дженарро, раз он запретил говорить об этом другим! Джулия чувствовала себя так, будто бросила своего жениха, когда он нуждался в помощи.

Лапа спрыгнул с рук и вышел на теплый камень под солнечные лучи. Навострил уши, вытянул серебристую мордочку, принюхиваясь. Он ежеминутно что-то изучал на новом месте. Кажется, ему здесь нравилось.

Джулия порывисто схватила Альбу за руку:

— Пойдешь сейчас же и отыщешь Дженарро.

— Что?! — та округлила глаза и едва не подпрыгнула. — Это еще зачем?

Прозвучало так, что захотелось влепить Альбе пощечину.

— Делай, что говорят! Сыщешь Дженарро и скажешь, что я срочно хочу его видеть. Ступай.

Горничная скривилась:

— Сеньора! Только не этого! Скажите, что именно нужно, я у других слуг все вызнаю. А к этому — помилуйте. Ни за что не пойду, хоть режьте! Ведь подумает, что я предлог отыскала, чтобы на рожу его поганую полюбоваться! Как пить дать, подумает!

Джулия сжала пальцы так, что Альба даже ойкнула:

— Пойдешь, сыщешь Дженарро и передашь то, что я сказала. А не пойдешь — так на что мне служанка, которая приказов не исполняет?

Альба скорчила жалостливую гримасу:

— Сеньора, миленькая…

Джулия разжала пальцы и кивнула на дверь:

— Ступай!

Та на глазах залилась краской, поклонилась и все же вышла, не сказав ни слова. Но в успехе порученца теперь не было никакой уверенности. Что-то подсказывало, что Альба не проявит в этом деле должного усердия. Послоняется по дому и вернется ни с чем. Скажет, не сыскала. Джулия подождала какое-то время, закрыла Лапу в комнате и вышла следом, думая лишь о том, чтобы ее опасения оказались напрасными.

Глава 22

Сейчас Джулия опасалась нос к носу столкнуться с тиранихой. Она приоткрыла дверь, выглянула, убеждаясь, что путь свободен. Выскользнула из покоев и почти бегом засеменила по лестнице. Сошла со ступеней и увидела, как слуги несут вниз сундуки. Тут же показалась зареванная Доротея. Заметив Джулию, та как-то дергано-деревянно поклонилась, окинула ее горящим презрительным взглядом и отвернулась. Джулия лишь пожала плечами: неужели тираниха выставила свою не пойми кого? Но от этой мысли внутри потеплело. Она не сделала Доротее ничего дурного, но буквально хребтом чувствовала какую-то ощутимую неприязнь. Казалось, эта девица ее попросту ненавидит. Как говорит Альба: пес с ней. Радовало то, что эти рыдания, кажется, не имели никакого отношения к Фацио Соврано. Но удостовериться стоило.