Лика Семенова – Имперская жена (страница 33)

Она поклонилась отцу:

— Ваше сиятельство, большая честь увидеть вас.

Я сразу заметил, что вслед за отцом вышли ее рабыни. И она это знала. Ждала, когда закроются двери. Наконец, выпрямилась, как стальной прут, сцепила пальцы:

— До меня дошли новости, Рэй… И я сочла возможным лично поздравить вас.

Я сразу же понял, куда она клонит, но не намеревался все упрощать:

— Что за новости, госпожа?

Она делано смутилась, хлопая пустыми глазами:

— Вы вступили в имущественные права. С одобрения Императора.

Мне оставалось лишь подтвердить:

— Да, госпожа. Его величество счел возможным. Я лишь четвертый, и имею редкое право самостоятельно распоряжаться собственной жизнью.

Она опустила взгляд, грудь ходила ходуном, но слишком рьяно и театрально, чтобы это казалось естественным:

— Могу я… — она нарочито сбилась, будто от переизбытка чувств. — Могу я узнать причину такой милости? Я ничего не слышала о вашем браке. Я… — она встрепенулась, в стеклянных глазах на мгновение мелькнуло что-то осознанное, — отец заверил, но я хочу слышать это от вас, Рэй. Скажите, что вы свободны. Скажите мне!

Я усмехнулся, заложил руки за спину:

— Право, вас занимают такие глупости, Ирия. Вы оказываете мне слишком много чести своим вниманием. Это могут счесть неприличным.

Она раздраженно фыркнула. Неожиданно резко и громко:

— Этим уже никого не удивить, я не скрываюсь. Знаете вы, ваш отец, ваши братья. Знает добрая половина двора. Если в этом не видит бесчестия мой отец — не вижу и я. — Она подошла совсем близко, положила белую ладонь мне на грудь: — Я ничего не забыла, Рэй. Наши поцелуи в саду у Красного моста. Твои обещания. Я помню все…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мне оставалось лишь улыбаться, наблюдая, как она порывисто дышит и закатывает глаза.

— Помилуйте, госпожа! Мне было шестнадцать! Прошло слишком много лет, а вы все еще вспоминаете детские шалости.

— Я вспоминаю то, что мне приятно вспоминать. А помнишь, как ты звал меня тогда? Помнишь? Рина…

Она заглядывала в глаза, поглаживала мой жилет. А меня интересовал лишь один вопрос: как далеко ей приказано зайти? Но я остро понимал, что не хочу это проверять, даже из любопытства. Мне было неприятным все: голос, манера держать спину, ее касания. Даже шорох ее платья казался фальшивым и скребущим. Я будто впервые видел ее.

— Что-то помню, госпожа…

Она вновь тронула пальчиком мой жилет:

— Мне бы так хотелось освежить твою память…

Ирия метнулась с быстротой змеи, впилась в мои губы, обхватила шею. Хотелось отшатнуться, сбросить ее, как упавшее с ветки насекомое. Я слишком хорошо помнил другое касание, от которого мутилось в голове. Только оно казалось настоящим. В это самое мгновение меня уничтожала одна-единственная мысль: что я наделал? Собственными руками…

Я отстранился с трудом, делая вид, что превозмогаю себя. Но ее цепкие тонкие руки оказались на удивление сильными. Она сверлила меня горящим взглядом. Ждала, что я скажу.

Я покачал головой:

— Прошу, Ирия, не искушай меня. Я не хочу пользоваться твоей слабостью. Это бесчестно.

Она широко улыбнулась, и кожа на ее лице вновь угрожающе натянулась:

— Значит, ты искушен?

— Как любой мужчина на моем месте.

Она снова улыбнулась, голубые стекляшки пугающе вспыхнули. Ирия поймала мою руку:

— Значит, ничего не изменилось?

Я покачал головой:

— Не изменилось, госпожа.

Меня спас управляющий, подосланный отцом. Я был совершенно уверен, что сам Максим Тенал все это время скрывался за одной из потайных панелей и видел все до мелочей. Едва Ирия убралась, я достал из шкафа квадратную бутылку красного горанского спирта, плеснул и опустился в кресло. Кажется, дерьмовее я себя не чувствовал никогда в жизни. Плевать на Ирию — я оскорбил единственную женщину, чьи поцелуи действительно важны. Испугался собственных ощущений, того абсолютного восторга, который она дала мне. Моя маленькая неиспорченная безродная жена.

Я никогда в своей жизни не просил прощения у женщины…

40

Я выплакала все слезы там, в купальне. Прежде сжалась, умирая от понимания, что, возможно, это не конец. Даже мелькнула мысль просто уйти под воду и прервать все разом. Но она породила в груди отравляющую волну — не смогу. Нужно помутиться рассудком, чтобы перестать цепляться за жизнь. Я была еще слишком в сознании.

Я чувствовала себя растоптанной, униженной, жалкой. Замерла у каменного бортика, краем глаза наблюдая, как рабы одевали моего мужа. Хотела лишь одного — чтобы он скорее ушел, потому что в его присутствии мне было нечем дышать.

Рэй не удостоил меня даже взглядом — просто вышел, и каждый стук его каблуков отдавался ударом в солнечное сплетение. Слабее, слабее, слабее. Пока звук не затих за завесой жидкого стекла, отделяющего от покоев влажное марево купальни.

Больше никогда! Никогда я не буду пытаться что-то воображать. Он отомстил за пощечину, сравнял меня с рабыней, растоптал — я ясно понимала это. Он должен быть доволен. А я… больше никогда не позволю себе забываться. Я — Контем. Это не изменить, в какие бы игры не играли титулованные имперцы.

Я пыталась быть практичной, но меня снова и снова скручивало от обиды, от чудовищного подлого обмана, который заставил на какое-то время поверить, что все может быть хорошо. Я ненавидела себя за искренность так, что готова была биться головой о мрамор. Здесь нет ничего настоящего — не будет и настоящей меня. Он — мой законный муж, он в своем праве. Так пусть берет, что хочет, и уходит. Ни крупицей больше положенного. Ни жестом, ни взглядом. Госпожа де Во ошибалась.

Индат поначалу донимала меня расспросами, но поняла, что я не хочу делиться подробностями. По крайней мере, не сейчас. Пересказать все, что было — заново пережить. Вспомнить, как пело внутри, как обжигали чужие руки, чужие губы. Как я на краткий миг вообразила его своим и была совершенно счастлива.

Целый день я пролежала в постели. Ссылалась на головную боль. Даже для Индат. Кажется, впервые за всю жизнь я ей так откровенно лгала. Думаю, она это понимала. Здесь, в Сердце Империи, между нами снова и снова вставала ложь, и мне неумолимо казалось, что мы отдалялись. Крошеными шажками, миллиметр за миллиметром. И я ничего не могла сделать, будто пыталась удержать в пригоршне воду. Но та вытекала. Где-то глубоко-глубоко внутри я понимала, что это неизбежно — мы здесь не уцелеем. И от этой мысли становилось обреченно и пусто.

Днями я гуляла в саду, но уже не видела его красоты. Это был просто сад — очередное замкнутое пространство, служившее тюрьмой. Мне даже было запрещено приближаться к ограде, чтобы взглянуть на внешний мир. Я оказалась заживо замурована в этом проклятом доме, и каждый день с ужасом ждала, что мой муж вернется. Но одновременно затаенно хотела этого, чтобы показать, насколько мне все равно. Он должен это знать.

Это снова были конфеты. Огромная, украшенная цветами пирамида на танцующей подставке, которую вкатили рабыни-вальдорки. У Индат разгорелись глаза, но я запретила ей брать. Велела отвезти в тотус и отдать рабам. И почти тут же увидела темное ушлое лицо «своего» управляющего. Он протиснулся в дверь, поклонился:

— Моя госпожа, прошу простить меня, но это недопустимо.

— Что недопустимо, Брастин?

Я уже готовилась ко сну. Сидела перед зеркалом, а Индат расчесывала мои волосы.

— Кормить конфетами рабов.

— Кто это сказал?

Управляющий замялся:

— Существуют правила.

— Правила или законы?

Я повернулась, пристально смотрела на него, и полукровка был вынужден опустить глаза.

— Правила благородного дома, госпожа.

Я поднялась, сделала несколько шагов:

— Кто я здесь, Брастин?

На темном лице отразилось недоумение:

— Госпожа.

— Эти конфеты мои?

— Ваши, госпожа.

— Я могу распорядиться ими так, как захочу?

Полукровка лишь кивнул.