Лика Семенова – Идеальная для колдуна (страница 17)

Он вмиг помрачнел, склонился к самому лицу:

— Ты смеешь ставить мне условия? Обвинять меня? — его глаза прожигали.

— Это необходимость, мессир. Я должна защищаться.

— В таком случае, ты никогда не выйдешь из замка. Из этих покоев, если понадобится.

Амели покачала головой:

— Не думайте, что для отчаявшейся женщины Валора — единственный путь. Матушка говорила, что при желании можно утонуть даже в кружке или умывальном тазу.

— Твоя матушка говорила вздор.

— Дело не в матушке — дело в желании. Если не будет иного способа — я уморю себя голодом.

Он рассмеялся и, наконец, отстранился:

— Не воображай, что уморить себя голодом очень просто. Инстинкт выживания заложен в каждое живое существо. Все это не больше, чем слова глупой девчонки.

— Пусть так. Но между бесчестьем и смертью я выберу смерть.

Феррандо порывисто поднялся. Его лицо помрачнело, состарилось. Казалось, еще немного, и он превратится в старика без всякой магии.

— Ты пожалеешь, что посмела ставить мне условия.

Он стремительно вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели подвески на люстре. Амели зажмурилась, и поняв, что больше ее ничто не держит, свернулась калачиком и разрыдалась.

Глава 19

Феррандо будто пробыл с нею целую ночь. Как проклятие. Неустанно преследовало его горячее дыхание, его касания, его губы. Амели гнала от себя эти фантазии, слезно взывая к Неурской деве, но ее будто рвало на части. Плоть требовала, чтобы он вернулся, а разум проклинал за эту муку. Колдун понимал, что делал. Лучше, чем она сама. Чтобы быть стойкой — нужно не ведать. Она теперь знала. Приоткрыла эту запретную завесу.

Когда Мари пришла ее будить, Амели, конечно, уже не спала. Лежала, укрыв нагое тело одеялом до самого подбородка, и смотрела в окно, наблюдая, как розоватые лучи восходящего солнца расцвечивают парк. Касаются глянцевой, будто лакированной, листвы апельсиновых деревьев, пламенят песчаную дорожку. Вдали, едва различимо в легком утреннем тумане, поднимавшемся с реки, виднелись городские крыши. Кажется, навсегда потерянные. Отныне удел — стоять у кованых ворот, не имея возможности сделать шаг. Так и будет, Амели это чувствовала. Кажется, этой ночью она сделала непоправимую ошибку.

— Доброго утра, барышня, — Мари аккуратно поставила на консоль вазу со свежими розами. — Славное утро, сударыня. Ясное, теплое. Просто чудо!

Она улыбалась, легко порхала, прибирая мелочи, будто бабочка.

Амели вцепилась в одеяло:

— Доброе утро, Мари.

Она была с ним этой ночью. С Феррандо. Амели чувствовала это каким-то кошачьим женским чутьем. Затаенной черной завистью. Создатель! И как же хотелось залепить ей пощечину, будто Амели имела на это полное право. Будто была законной женой. Она пристально смотрела на Мари, словно надеялась разглядеть следы прикосновений, поцелуев. Будто хотела считать все слова, которые Феррандо говорил ей. Он непременно что-то говорил. Внутри все клокотало и одновременно замирало. Что он ей говорил? Что обещал? А что отвечала она? Если бы спросить… Но это было просто невозможно.

Совсем не хотелось любезничать с Мари. Видеть ее тоже не хотелось. Амели лишь вытерпела, когда та оденет ее в голубое платье и причешет. И поспешно выставила, сказав, что не хочет даже завтрака.

Едва служанка скрылась за дверью, Амели кинулась к комоду, достала рисунок. Снова долго рассматривала, сличая портрет и реальность. Подмечено все до мельчайших черточек. У Нила хороший глаз, и рука верная. Амели буквально до дрожи хотела видеть себя на бумаге. Сей же час, немедленно! Хотела иметь возможность доставать рисунок и смотреть, уверяясь, что красива, что не хуже Мари. Она вернула лист в тайник — Нил должен нарисовать и ее портрет.

Амели решительно направилась искать кухню, молясь только об одном: не встретить демона или горбуна. Этих двоих она сейчас просто не вытерпит. Как и в большинстве больших домов, кухня размещалась в подвале. Запахи разносились далеко по коридорам, давая понять, что Амели идет в правильном направлении. Она остановилась в дверях, наблюдая за дородной кухаркой в белом чепце. Толстуха обминала тесто в деревянной кадке, сноровисто работала крепкой, как дубина, рукой. Накрыла кадку чистым мокрым льном и отставила на скамью, поближе к разогретой печи, чтобы поднималось в тепле. Развернулась, обирая с пальцев налипшее, обтерлась полотенцем и хмуро кивнула Амели:

— Ну, заходи, коли пришла.

Кажется, она была недовольна. Взгляд колючий, губы поджаты.

— Здравствуйте, — Амели так и терлась в дверях, но жадно втягивала кисловатый запах сырого теста, разогретой печи. Так бы и стояла.

Толстуха выставила на длинный скобленый стол корзину с луком и принялась чистить, складывая шелуху в глиняную миску:

— Чего в дверях застыла? Иди, садись, — она указала на табурет.

Амели зашла в кухню и сиротливо присела, поджав ноги и комкая на коленях юбку. Она робела перед толстухой. Но и показаться полной растяпой тоже не хотелось.

— Вы ведь тетушка Нила?

Толстуха так и застыла с занесенным ножом. Опустила луковицу и уставилась так, что хотелось сбежать:

— Стало быть, тетушка, раз так говорят.

Амели уставилась на свои пальцы:

— Где мне Нила разыскать?

— А тебе зачем? — толстуха прищурилась и скривила пухлые губы.

— Нужно. Дело у меня.

Тетка хмыкнула и, как ни в чем не бывало, вернулась к луковице:

— Какое такое дело?

— Поговорить нужно.

— Ишь, какая! Мало ли, что тебе нужно. И о чем же ты с ним говорить собралась?

Амели молчала.

— Знаю я ваши разговоры. Голову дурить удумала? А ну как Феррандо узнает?

Амели подскочила и сжала кулаки:

— Ничего я не удумала. И срамного ничего говорить не собираюсь!

Тетка вдруг улыбнулась, взгляд смягчился:

— Ишь, какая! — она покачала головой. — Своевольная. Аж щеки загорелись.

Амели открыла, было, рот, сказать что-то обидное, но толстуха расхохоталась:

— Да будет тебе, милая! Сядь. А я тебе молока налью.

Она отставила лук, обмыла руки в медном тазу, достала кружку и кувшин, накрытый салфеткой:

— На-ка. Свежее. Молочница только принесла. Хочешь булочку с маслом?

Неожиданно для себя Амели кивнула. Ей здесь нравилось, в кухне. Очень нравилось. И аппетит разыгрался. Не то, что в покоях.

Кухарка глянула на нее и улыбнулась. Залезла в шкафчик, достала чашку с маслом, на удивление, холодным, свежую булку; подала нож.

— Ешь, милая, если хочется. Меня теткой Соремондой зовут. Можешь и ты так звать.

Амели кивнула:

— Хорошо.

Она разрезала булочку, пахнущую ванилью, не удержалась и поднесла к носу, жадно вдыхая:

— Ваарская ваниль?

Тетка Соремонда округлила глаза и удивленно подняла тонкие брови:

— И все-то ты знаешь. Шустрая какая!

Амели улыбнулась. Угадала. Конечно, на этой кухне и ваарская ваниль, и габардский мускат. И, наверняка много того, о чем Амели только читала в кулинарных книгах. Возможно, есть даже настоящие бобы какао, из которых готовят изысканные соусы и сладости. Вот бы хотя бы понюхать…

Вопрос про бобы вдруг показался безотлагательно важным:

— А бобы какао тоже у вас есть?

— Что? — тетка Соремонда нахмурилась. — Какие такие бобы? Бобов в кладовой полные мешки.