Лика Семенова – Беглая (страница 45)

Старуха могла блефовать, но проверять не хотелось. Я лишь напряженно смотрела в ее сморщенное лицо, пытаясь предугадать опасный жест. Все же позволила ей дотронуться до амулета. Ганорка вцепилась обеими руками, но не тянула и не дергала — просто держалась. Вдруг, закатила глаза, и я почувствовала, что простая железная цепочка мгновенно раскалилась, едва не обжигая, но, тут же, остыла, когда старуха разжала пальцы.

— Кем? — ее глаза едва не вылезали из орбит от удивления. — Кем она была тебе? Та, что дала его?

Я сглотнула, но не отшатнулась:

— Кем-то вроде подруги и матери, вместе взятых. Я бы погибла без нее.

Ганорка поникла, вся воинственная спесь бесследно испарилась. Теперь это была просто уставшая старуха, в блеклых глазах которой таилось какое-то неведомое вселенское знание. И я невольно испытала какой-то необъяснимый трепет. Значит, существует это пресловутое ганорское колдовство, над которым я насмехалась. Может, в Гихалье оно было не так сильно, но в старухе я его ощущала каким-то внутренним детектором. Это была сила, которая заставляла трепетать. Ее невозможно было отрицать.

Она кивком указала на второй табурет у стола, снова уселась сама:

— Садись. С ног, небось, валишься.

Я не заставила повторять — так и было.

Ганорка пытливо смотрела на меня, разглядывала. Качала головой, будто все еще не могла поверить собственным глазам, и жалкий желтоватый кустик на ее макушке колыхался в такт этому движению и звону серег. Она пожевала губы, скорбно выдохнула:

— Исатихальей меня звать. А твое имя?

Я помедлила пару мгновений. Наконец, разомкнула губы:

— Мия.

Линия огромного рта старухи выгнулась дугой:

— И все?

Я кивнула:

— Все.

Она снова замолчала. Таращилась на подвеску. Наконец, подалась вперед, опираясь локтями на столешницу:

— Этот амулет — самый сильный в нашем арсенале. И он же — самый слабый, потому что почти не заключает в себе колдовства. Он заговорен лишь от потери и утраты.

Я с недоумением смотрела на старуху. Она совсем размякла, сгорбилась, словно еще немного постарела. Затихла и больше не источала угрозу. Я это буквально чувствовала кожей. Теперь она смотрела снисходительно, покровительственно. Молчала.

Я не выдержала:

— Так что это за амулет? Ты готова была убить меня из-за него.

Старуха протянула, было, руку, хотела снова дотронуться до серебристого кругляша, но благоговейно отдернула ее. Не посмела.

— Ты носишь на себе Просьбу матери.

Я невольно задержала дыхание, сглотнула.

— Что это значит?

— Ту, что дала тебе его, Великий Знатель не одарил детьми. И она выбрала тебя. Это великая честь, Мия. В тяжелую минуту этот амулет может одеть своему ребенку только любящая мать. В знак защиты. Но его ценность не в колдовстве. В нем иная сила… В случае беды любой ганор обязан помочь его носителю, словно собственному ребенку. Оберегать ценой собственной жизни. Иначе будет наказан Великим Знателем. И проклят. И в жизни, и в смерти.

Я замерла, накрыв амулет ладонью. Нервно сглатывала сухим горлом, чувствуя, что на глаза непрошено наворачиваются слезы. Гихалья… Моя родная добрая Гихалья. А я насмехалась над ее верой… Какая же я была дура…

Я с трудом совладала с собой, чтобы не разреветься, утерла глаза, посмотрела на старуху:

— И что теперь? Ты мне поможешь?

Исатихалья обреченно кивнула:

— Всем, чем смогу. Иначе буду проклята. Во вселенной полно неверия. Но полно и глупцов. Ни один ганор не посмеет шутить со своим богом и своей верой.

Я опустила голову:

— Спасибо тебе… Если бы не амулет, что бы ты со мной сделала?

Та повела бровями, казалась растерянной. Наконец, обреченно кивнула:

— Узнала, чья ты, и вернула. За вознаграждение, само собой. Судя по твоему ошейнику, оно должно быть немалым. Здесь с этим не шутят. Ума не приложу, как ты оказалась здесь, в Нижнем городе?

Я нахмурилась:

— В Нижнем городе?

Старуха кивнула:

— Все, что ниже облаков — Нижний. Над ними — Верхний.

Я лишь кивнула в ответ, вновь сглотнула:

— Думаешь, тебе бы отдали вознаграждение? Ты же тоже женщина.

Исатихалья вдруг преобразилась, хохотнула:

— Та, да не та. Я не суминка. Следовательно, и полноценной женщиной не считаюсь. Рожей мы не вышли, по их меркам. — Она расхохоталась, демонстрируя редкие крупные зубы. Серьги загремели. — Хоть в чем-то повезло! — Но, тут же, посерьезнела: — Не хотела бы я оказаться на твоем месте… Да и на своем теперь… ой, как шатко…

Я открыто посмотрела на нее:

— Теперь я подвергаю тебя опасности?

Она кивнула:

— Разумеется. Нужно думать, как тебе убраться с Фаускона. Чем быстрее, тем лучше. — Исатихалья поднялась, посмотрела на меня: — Голодная?

Я честно кивнула.

Ганорка вышла из комнаты, через пару минут вернулась с подносом. Расставила на столе тарелки, ляпнула черпаком какое-то зеленое пряное пюре со шматком мяса. Плеснула в стакан уже знакомый красный напиток.

— Ешь.

Я без колебаний схватила вилку, чувствуя, как рот наполнился слюной, а желудок уже подвело:

— Спасибо.

Старуха уткнулась в свою тарелку. Ела с какой-то звериной жадностью. Причмокивала, запивала. А я не могла проглотить пюре, несмотря на аппетитный запах. От этого незнакомого вкуса подкатывала тошнота. Я сосредоточенно ковыряла мясо, глотая маленькими кусочками. Но и это давалось с трудом.

Я подняла голову, заметив, что висела полнейшая тишина. Ганорка не гремела приборами, не причмокивала. Просто смотрела на меня, замерев. Сверлила взглядом. И стало не по себе.

— Почему не ешь?

Я покачала головой:

— Не знаю, честно. Просто не лезет. Наверное, от стресса.

— И давно не лезет?

Я с недоумением пожала плечами, отложила вилку:

— Не знаю, сейчас. Все очень вкусно, но… я просто все еще не могу успокоиться…

Ганорка подалась вперед, схватила меня за руку, держала с невероятной силой, пристально вглядываясь в мои глаза, словно сканировала насквозь. Наконец, ее сосредоточенное лицо исказилось, линия большого рта выгнулась скорбной дугой. Она разжала хватку, какое-то время молча смотрела. Покачала головой:

— Великий, этого только не хватало…

Я таращилась на нее, замерев от недоумения:

— Чего «этого»?

Старуха лишь шумно выдохнула: