Лика Громова – Что она знала (страница 2)

Чайник выключился. Она встала, сделала чай, вернулась к ноутбуку.

Читала ещё час.

В половине десятого она закрыла ноутбук и убрала со стола. Квартира была тихой. За окном Москва шумела привычно, машины, чьи-то голоса со двора, дерево, которое скребло ветками по стеклу, когда ветер.

Она подумала, что надо позвонить Краснову завтра утром. Согласовать формат интервью с персоналом. Уточнить, что именно семья хочет получить в результате.

Потом подумала о документах в ящике стола.

Потом встала и пошла в ванную.

Она закрыла дверь и проверила замок. Один раз. Раньше проверяла дважды.

ГЛАВА 2. МАТЬ.

Сокольники в мае пахнут тополиным пухом и прошлогодними листьями, которые не успели убрать до зимы и которые теперь лежат вдоль бордюров тёмными слежавшимися полосами. Вера припарковалась на Майском просеке и шла пешком. Краснов прислал адрес с пометкой «двор со стороны парка, домофон не работает, просто толкните дверь». Она толкнула. Дверь открылась.

Третий этаж. Лифта не было. Она поднималась и считала ступени. Не потому что нужно было. Просто считала.

Двадцать две.

На площадке третьего этажа пахло чем-то варёным и немного кошкой. Две двери. Она позвонила в левую. За дверью было тихо, потом шаги, медленные, как будто человек шёл от окна, а не от другой двери.

Галина Громова открыла раньше, чем Вера успела позвонить второй раз.

Шестьдесят один год. Вера знала это из документов. На вид могло быть больше, могло быть столько же. Невысокая, в домашнем байковом халате тёмно-синего цвета, волосы убраны, но не причёсаны, как убирают когда торопятся или когда давно перестали обращать внимание. Смотрела на Веру секунду, изучала не грубо, просто проверяла. Потом отступила в сторону.

— Проходите.

Голос тише, чем Вера ожидала. Не слабый. Просто негромкий, как у людей, которые давно живут одни и разговаривают в основном по телефону.

Вера вошла.

Квартира была двухкомнатной, Вера поняла это сразу по планировке. Прихожая маленькая, налево кухня, прямо гостиная. Везде чисто, но не прибрано. Разница между этими двумя состояниями была в том, что чисто означало вымыто и без пыли, а не прибрано означало, что вещи лежали там, где их последний раз положили. На тумбочке в прихожей стопка нераспечатанной почты. На крючке три куртки одна поверх другой. На полу у входа в гостиную пара домашних тапок, развёрнутых наружу, как будто кто-то снял и пошёл и не вернулся.

В гостиной был накрыт чай. Две чашки, заварочный чайник под грелкой, тарелка с печеньем, салфетки сложены аккуратно. Это было единственное в квартире, что выглядело приготовленным. Галина готовилась к этому визиту. Остальное — нет.

— Садитесь, — сказала Галина и показала на диван. Сама взяла кресло напротив. Налила чай в обе чашки, двигаясь точно и без лишних движений, как двигаются люди, которые делают одно и то же действие в одном и том же месте много лет.

Вера взяла чашку. Держала в руках. За окном были тополя, белый пух плыл горизонтально, почти без ветра, просто так.

Галина не начинала. Смотрела на чашку в своих руках. Вера не торопила.

— Краснов сказал, что вы психолог, — сказала наконец Галина. Не вопрос. Констатация, как будто проверяла вслух.

— Судебный психолог, — сказала Вера. — Я оцениваю психологическое состояние людей, связанных с делом. Персонал клиники в данном случае.

— Не пациентов.

— Не пациентов.

Галина кивнула. Отпила чай. Поставила чашку точно на то же место, откуда взяла.

— Аня не была сумасшедшей, — сказала она. Без агрессии. Как говорят то, что говорили уже много раз и устали объяснять, но продолжают. — Я понимаю, что у неё был диагноз. Я понимаю, что она лечилась. Но она не была… она была нормальным человеком, которому было трудно.

Вера ничего не сказала.

— Вы понимаете разницу? — спросила Галина.

— Понимаю.

Галина посмотрела на неё. Что-то в ответе её удовлетворило или удивило, Вера не поняла что именно.

— Расскажите мне про Анну, — сказала Вера. — Не про диагноз. Про человека.

Галина помолчала. Не потому что не знала что говорить. Потому что выбирала, откуда начать.

— С Аней всегда было трудно, — сказала она наконец. — Не потому что она была трудным ребёнком. Она была… она замечала всё. Понимала всё. В три года она видела, что я расстроена, раньше, чем я сама понимала, что расстроена. — Галина усмехнулась, не весело, просто как факт. — Это хорошо звучит. Чуткий ребёнок. Но это тяжело, когда ребёнок видит больше, чем должен. Он несёт это всё. Мир становится слишком громким.

Вера слушала. Не записывала. Ещё не время.

— Первый раз плохо стало в двадцать четыре, — продолжала Галина. — Она тогда работала в редакции одного журнала, переводчиком. Ей нравилось. А потом однажды позвонила и сказала, что не может выйти из дома. Не в смысле «не хочу». В смысле — не может. — Пауза. — Я тогда не понимала, как это. Думала, что она преувеличивает. Что надо просто взять себя в руки. — Она произнесла эту последнюю фразу с интонацией человека, который много раз пожалел об этом. — Потом поняла, что нет. Не преувеличивает.

— Когда поняли?

— Когда приехала к ней и увидела. — Галина посмотрела в окно. — Она сидела в кресле и смотрела в стену. Не плакала. Просто сидела. Я говорила с ней час. Она отвечала. Нормально отвечала, связно. Но не двигалась. — Пауза. — Вот тогда я поняла.

Вера взяла ручку.

— После этого было несколько лет лучше?

— Лучше и хуже, — сказала Галина. — Она лечилась, находила что помогает, потом переставало помогать, меняли. Обычная история, мне потом врачи объясняли, что так бывает. — Она взяла печенье с тарелки, посмотрела на него, положила обратно. — Несколько лет она работала. Переводила книги дома, ей так было легче. Выходила, виделась с друзьями. Я думала — вот, нашли равновесие. — Пауза. — Потом опять стало хуже. Года три назад. И уже не выровнялось.

— И тогда начались клиники.

— Сначала дневной стационар. Потом первая клиника, не понравилась ни ей, ни мне. Потом вторая, лучше, но дорого и далеко, она не хотела, чтобы я тратила. Потом Тихий берег. — Галина произнесла название ровно, без интонации. — Я сама выбирала. Читала отзывы, разговаривала с врачами по телефону, приехала посмотреть до того, как Аня согласилась. Мне казалось, что там хорошо.

Последнюю фразу она сказала не Вере. Себе.

Вера записала: выбирала сама. Приезжала смотреть. Мне казалось, что там хорошо.

— Она звонила вам регулярно? — спросила Вера.

— Каждые два-три дня. В клинике было расписание, звонки только в определённое время, она всегда звонила в это время. — Галина взяла чашку снова. — Первые месяца два звонила и иногда пропускала. Забывала, или устала, или просто не в настроении, бывало. Я не обижалась, понимала. А последние недели — каждый раз. Точно по расписанию. Ни разу не пропустила.

Вера подняла взгляд от блокнота.

— Как вы это объясняли себе?

Галина помолчала. Смотрела на чай.

— Я думала, что ей лучше, — сказала она медленно. — Что она держится за режим, что режим помогает, что это хороший знак. Структура, распорядок — врачи всегда говорили, что это важно. — Она остановилась. — Теперь думаю другое.

— Что именно?

— Что она звонила, чтобы я слышала её голос. Чтобы знала, что она есть. — Тихо. Не как вывод. Как что-то, что осело за эти недели и теперь просто лежит внутри. — Это разные вещи. Режим и — чтобы знала, что она есть.

В комнате было тихо. За окном пух летел горизонтально, совсем медленно.

Вера ничего не написала. Смотрела на Галину.

Они говорили ещё сорок минут. Вера задавала вопросы без спешки, Галина отвечала. Иногда Галина начинала фразу, останавливалась на середине, начинала другую. Не потому что путалась. Потому что в середине первой фразы находила то, что хотела сказать точнее.

Про персонал клиники Анна почти не рассказывала. Галина это говорила и как будто сама удивлялась этому, пока говорила.

— Она вообще мало рассказывала про там. Про быт — да. Что на завтрак дали, что фильм смотрели в общей комнате. Но про людей — очень мало. — Пауза. — Один раз сказала про медсестру, которая приносила ей яблоки по вторникам. Сказала, что та просто знает, что она любит яблоки, никто не говорил. Ане это нравилось. Такие вещи ей всегда были важны — когда кто-то просто знает.

— Она называла кого-нибудь по имени?

Галина думала.

— Медсестру — нет, просто медсестра. Психолога один раз назвала, сказала, что он слушает, но всегда смотрит на часы. — Небольшая пауза. — И ещё один человек. Она его не называла, просто «один человек там». Говорила редко, вскользь. «Один человек там сказал то-то.» Или «один человек там помог с чем-то».

— Мужчина или женщина?

Галина нахмурилась, вспоминала.

— Не знаю. Она не говорила — он или она. Просто человек. — Подняла взгляд. — Я не спрашивала. Не придавала значения.