Лидия Сычева – Предчувствие (страница 3)

Ладно. Ранним утром я отбыла на линию торговать набором китайских кистей и корейским кремом от большинства человеческих болезней, а мой-то благоверный тем временем, оказывается, в кулинарию устремился, за тестом дрожжевым. Вечером я еле ноги тяну, сумку, но обоняние сработало на лестничной клетке еще: ароматы, дымки из-под нашей двери.

Триумфатор пирожки на блюде сложил, горелые бока замаскировал. Я ем, восхищаюсь, похваливаю, как и положено по психологии. И стало мне его так жалко в эту минуту! ну разве он знал, с кем связался?! В прошлом году на День города я в нашем парке в «Что? Где? Когда?» участвовала. Одна из всего микрорайона угадала, что Чайковский три балета написал. На приз «Поваренную книгу» получила и набор мочалок. Ему ли со мной, обогащенной теоретически, сражаться?!

В субботу замесила тазик теста – по науке; кое-что из детства вспомнилось, от мамы. Начинка по Похлебкину, выпечка по Молоховец. Как раз свекровь прикатила: «Дай, думаю, проведаю молодых!» Пироги под клюквенную настойку хорошо пошли. Напилась я пьяна, и все показалось таким красивым, умильным – и муж домовитый, и свекровь-советчица, и я, хозяюшка. Оно, ведь, мировое устройство, совсем простое, складное – мука для жизни, дрожжи для подъема, начинка для интереса. Чего-то еще не хватает, кажется. И все силилась я вспомнить это «что-то», так уж я напряглась, аж живот заболел. Тогда закручинилась, пустила слезу и еще рюмку хватила…

Муж утром стыдил, наставительствовал. Впрочем, с некоторым удивлением даже: «Ну, Верка, ты и надралась вчера! Кричала: смерть пирожкам! Дались они тебе, эти пирожки, ну тяжело если, так не готовь, черт с тобой! Но, с другой стороны, что же теперь, я борща вдруг пожелаю, так ты в слезы и в загул? Нельзя так, Верка. Перед матерью опять же стыдно. «Где, – говорит, – ты такую нашел? Не успели сесть, в одиночку всю бутылку опорожнила.»

Да я и не пью вовсе. Что-то задумалась тогда, ослабла, настроение нашло. Жить можно, грех жаловаться. Муж не алкаш и не математик. Весна, население субботник провело, подобрало нечистоты. В магазин вот иду, машу пустым пакетом, оттуда полный понесу. А у соседнего дома толпа нарядная. Никак свадьба! Красный ковер у подъезда постелили, ребятишки, как воробьи, под ногами у гостей деньги собирают. На невесту пальто набросили, холодно еще, боятся простудить. Жених стриженый, глаженый. Молодые да счастливые – как не вздохнуть?! Брачующихся целуют – наверное, родители встречают. Все чин чином, прямо сердце радуется. Ближе подошла, гляжу – жених жвачку жует.

Дураки-дураки, куда же вы надумали, в мае-то?

Злоумышленники

Полдень. Зной. Истерический стук в дверь:

– Настя, Настя, открывайте, выходите!

Настя Назарова, женщина давно пенсионного возраста, спросонья не сразу понимает в чём дело: в страшном сне или в осязаемой яви. Стук не стихает. Настя, осторожно отодвинув занавеску, выглядывает в окошко: на крыльце топочет бабка Лебедева.

– Алексей, – будит Настя мужа, – вставай, бабка, курва, пришла, че ей там надо, спроси.

Супруги, заспанные, со смутной тревогой в душе, двигают засовом, открывают дверь. Бабка, в низко повязанном платке, в заношенном платье, в разных тапочках – черном и фиолетовом, сияет железными зубами. Взор её стальных глаз грозен. Бабка настроена решительно:

– Пошли, Настя, пошли!

– Мы и тут можем побалакать, – слабо сопротивляется Настя. Хозяин безмолвствует, покорно стоит за спиной.

– Пошли-пошли! – нагнетает напряжение бабка. Жесты её размашисты, решительны, на загорелой руке, рядом с запястьем, синеет старая наколка – «Муся».

Супруги под натиском Лебедевой покидают крыльцо. Алексей плотно прикрывает дверь – от мух и так спасу нет.

Бабка, между тем, тянет Назаровых за ворота, снижает голос до таинственного, свистящего шепота:

– Пошли, шось покажу!

Настя упирается:

– Вот же лавка и тенёк, садитесь тут!

Но бабку с курса не собьешь. За воротами у Назаровых растут яблоня и два сливовых деревца. К одному из них Лебедева тянет супругов. Наконец, цель достигнута. Бабка начальственно хватает Алексея за рукав и спрашивает:

– Оце шо?

– Шо? – беспомощно повторяет Назаров.

– Я спрашиваю, – бабка заговорщицки озирается, – оце шо?

– Где? – глава семьи заходит в тупик. – Дерево. Слива.

– Та не, – бабка пинает ногой в фиолетовом тапке мятый проволочный ящик из-под пивных бутылок, лежащий под сливиной, – я спрашиваю: оце шо?!

– Железяка, – всё ещё ничего не понимая, отвечает Назаров. Настя слушает разговор настороженно, переводя взгляд с одного собеседника на другого.

Бабка горестно трясет головой и даже покачивается из стороны в сторону. Потом останавливает движение тела, впивается взглядом в Назарова и строго пытает:

– А откуда у вас эта железяка?

Хозяин растерянно пожимает плечами. Жена приходит ему на помощь:

– Да мы её и не видали! За ночь, может, собаки натянули! Мы нынче и за двор не выходили, что нам тут делать!

Бабка внезапно меняет тон:

– Правда, правда твоя, Настя! Так вы ничёго не знаете?

Супруги растерянно пожимают плечами. Лебедева рассказывает, торопясь, озираясь и шепча:

– Приехала нынче утром милиция на «козле» и забрала на допрос Веньку (внука), Петьку (сына) и Саньку (мужа). Кажуть: вы сдали много цветных металлов. А откуда они у вас?! Мабуть, ворованные! И увезли, увезли их! А я шла мимо дворов, так у всех железяки валяются. А наших одних забрали. Це ж тюрьма? – спрашивает она Алексея, цепко хватая его за рукав.

– У, оштрафуют и отпустят, – с облегчением успокаивает её Назаров. – Вон, Березовского отпустили и Чубайса, а ваших и подавно.

– Ничего не будет, разберутся, – утешает Лебедеву Настя.

– Да? – бабка радуется. – А я испужалася! Побегу домой, а то куры, та утки, та гуси не кормлены, – и она быстро, как на спортивной ходьбе, перебирая руками и ногами, скрывается за палисадниками.

Настя Назарова всё знает, обо всём имеет мнение. Объясняет мужу:

– Петька, он же на кране работает, грузит электромоторы. Там он их накрал!

Муж дополняет:

– А Венька и Санька потом сидят во дворе медную проволоку с них сматывают.

Супруги, поразмышляв ещё некоторое время о том, как Лебедевы наживают себе добро, уже собираются укрыться во дворе, когда на «Жигулях» подкатывает Алевтина. Дворы их рядом. Алевтина неделю просидела в лесу, на пасеке, и теперь спешит узнать последние новости. Добродушно, снисходительно посмеивается она над бабкиными тревогами. Пчеловодка дородная, в теле, с могучими формами. Говорит, как припечатывает:

– Ото следует им! Не трэба чужого брать!

Соседи, побеседовав ещё некоторое время на темы морали, расходятся.

…Вечером бабка Лебедева снова у Назаровых. Докладывает:

– Все дома: и Венька, и Петька, и Санька. Оштрафовали и отпустили. А Нина (невестка) стала меня ругать: зачем я хожу и рассказываю про це дело. Я кажу: та чи Назаровы пойдут куда, в какое ОГПУ?! Они с двора не выходят. Она: позор який! А я кажу: дитка моя, ты ничёго не знаешь! Вон, Алевтина приехала с пасеки, а ей, Маринка, дочь, звонит: «Мамо, мы сидим в тюрьме с Виталиком, приезжай, нас забери.» «За что?» «Да железную дорогу раскручивали на металлолом.» Вон шо!

Отсмеявшись, Настя Назарова комментирует:

– Ну правильно, поезда ж теперь до нас не ходят, чего ж добру пропадать, ржаветь!

А супруг её дополняет:

– Мишка Горбачев перестройку начал, Борька Ельцин продолжил, а Маринка с Виталиком довершат – пути назад разберут.

Бабка Лебедева потрясена этими выводами:

– Оце у вас головы, оце соображения! Та вы ж академики, прохфессора! Та вас хоть завтра в верхи, в парламент, чи в правительство…

На перекрестке

– Как тяжело с мужиками, как тяжело! Мой пил и драться кидался, и характер не дай боже. Но они же, суки… Ты будешь неделю корячиться, надрываться, а мужик за полдня переворочает, и мешки будет тягать, и поливать, и жуков травить…

Я дипломатично пожимаю плечами – поддерживаю разговор. Мне некогда – купила хлеб, несу к обеду. Но баба Галя рада свежему человеку и разоряется на всю улицу. Она спешит – в руке тяпка – на бурак («за гектар дают мешок сахара») и потому рассказывает торопясь, рваными предложениями, впихивая слезы, смех, восторг в короткие минуты.

– Ты знаешь, Санька мой помер полгода назад (плачет, сморкается в подол запонки, растирает по крупному лицу слезы). А Твердохлебов Ванька от меня через три двора. Жить ему – чи-жа-ло! Полька два года назад скончалась, груди отрезали. Как мужику без бабы? (Закатывает глаза, быстро-быстро качает головой.) Он на пенсии, пьяный кажин день. Встретились, «помнишь, – говорит, – как с твоим Санькой мы часы топили?» «Не забудешь,» – говорю.

– Какие часы? – я пытаюсь войти в ситуацию.

– Часы у речку уронили, пьяные рыбу ловили, – хохочет баба Галя, колыхая могучими, с небольшие ведерка, грудями, – принесли по равраку в кармане, а часы затоптали, Санька так и не нашел. Я говорю ему: давай сходиться – не для тела, че, мы люди пожилые, мне на шестидесятый годик, а будем помогать друг другу, дворы рядом, поросяток заведем, он по пчелам понимает, ульи от Саньки остались, за ними, сатанами, смотреть надо; может, бычка возьмем – вот и миллионы. А у него Женька еще неженатый, в армию осенью.

– Сын?

– Ну да! Полька его (баба Галя снижает голос до свистящего шепота, дышит жарким луковым духом в ухо) в сорок с лишним родила, срубили парня, дажно Ванька дров не заготовил, а зима холодная была, – грелись. А ко мне Валька (дочь) приехала, так приговорила: «Мама, не колотись, газ подвели, корову сдали, зачем он тебе нужен?» А я плачу: «Доченька, можа на старости некому стакан воды подать будет, так че, в дом престарелых?» А он мужик неплохой, и мотороллер на ходу, терка у него есть электрическая, можно самим комбикорм делать.