Лидия Сандгрен – Собрание сочинений (страница 85)

– Ой. Или что надо сказать. Поздравляю.

– Спасибо.

– Но, ой. А как так получилось?

– Ну, в общем, – начала Сесилия нарочито назидательным тоном, – когда мужчина и женщина… или в нашем случае успешный in spe писатель и рассеянный историк идей встречаются и начинают хорошо понимать друг друга, то иногда они…

Густав швырнул в неё скомканную салфетку:

– А разве тебе можно пиво?

– Это лёгкое.

– Вот чёрт.

– Это наказание за плотские утехи.

– Это случится в октябре, – сказал Мартин, посчитав, что обязан тоже поучаствовать в разговоре.

Густав наклонился, чтобы получше разглядеть живот Сесилии.

– Ничего не видно, – сказал он.

– Мы подумали, что ты можешь стать крёстным отцом, – сказал Мартин. – Если хочешь.

– Если хочу? Разумеется, я хочу.

У Мартина был с собой фотоаппарат, и он сделал снимок. На фотографии, которую проявили через несколько недель, лицо Густава получилось бледным и переэкспонированным на фоне мрачного интерьера. Он широко и удивлённо улыбался – улыбкой, от которой у всех становится тепло на сердце. Очки немного сползли с переносицы, и, если присмотреться, можно заметить, что одна дужка перемотана изолентой. На мочке красное пятно от неудачной попытки проколоть ухо, предпринятой в прошлые выходные. На столе тарелка с недоеденным шницелем и пустой пивной бокал.

Знакомый их знакомого (студента Валанда Уффе) решил переехать в Норсесунд [150], а Мартину и Сесилии выпал шанс перезаключить договор на его квартиру на Юргордсгатан. К будущим родителям люди всегда проявляют особую благожелательность, хотя, возможно, у Уффе просто не было денег, чтобы снять эту квартиру самому.

Жилище располагалось на третьем этаже, и до недавнего времени, судя по прикреплённому на двери скотчем листу бумаги, представляло собой коммуну «Ноготки», где обитали носители пяти фамилий, одной из которых была Моне, рядом с ней бодро призывали «Остановить империализм!!!» и прозаически просили «Пожалуйста, никакой рекламы» – всё это было написано каллиграфическим почерком. Когда приятель Уффе решил осуществить мечту и перенести коммуну в сельскую идиллию, семенная коробочка «Ноготков» треснула, и жильцы разлетелись кто куда, не потрудившись перед отъездом как следует прибраться. Между прихожей и гостиной висели драные нитяные шторы из бусин. На стене в одной из комнат кто-то намалевал солнечный круг с длинными волнистыми лучами. На чердаке прямо на полу лежал засаленный матрас. На двери холодильника был приклеен портрет Мао.

– Придётся поработать, – сказала Сесилия. Она изучала взглядом стены и потолок, щупала отвисшие обои. – Покрасить и всё такое. Это тоже наверняка можно будет убрать, – она поддела носком напольное покрытие на кухне.

– У нас будет по отдельному кабинету, – решил Мартин. Он представил письменный стол и свет, бьющий в окна с мелкой расстекловкой, и горы, горы книг…

Сесилия рассматривала пустые комнаты, дохлых мух на подоконниках, грязный ламинат, а когда заметила забытый кем-то цветочный горшок с останками, видимо травки, расхохоталась. И, продолжая смеяться, поцеловала Мартина, взяв его лицо в ладони.

Сесилия, слава богу, знала, как делают ремонт, потому что Мартин об этом не знал ничего.

В детстве Сесилию привлекала к своим «проектам» мать – сначала в Аддис-Абебе, потом в их загородном доме, – поэтому Сесилия отлично ориентировалась в мире шпателей и скребков, красок и кисточек, в том мире, которого Мартин избегал с достойным гордости старанием». «Я понятия не имею, как чинят протекающий кран», – говорил он и разводил руками. Как обращаться с зубилом, я не знаю. Даже не спрашивайте, есть ли у меня ватерпас. Он категорически отказывался забивать гвозди, хотя легко бы с этим справился. Дело было в принципах. Свои принципы он отстаивал неоднократно, преимущественно в ближних боях с бывшей подругой Бриттой (манера, в которой Бритта орудовала дрелью, казалась Мартину одновременно неестественной и неприличной).

– То есть как это? – с предельным разочарованием говорила Бритта. – Как это ты не знаешь, как привинтить полку?

– А почему я должен это знать?

– Но мужчина должен это знать.

– То есть ты считаешь, что умение пользоваться инструментами прилагается к Y-хромосоме автоматически? Ты это имеешь в виду?

– И ты что, ни разу ничего не сверлил? Когда был маленький?

– Когда я был маленький, я читал книги.

– Но разве твой отец никогда не…

– Почему бы тебе самой не привинтить эту полку? «Женщины могут», и так далее.

– Но я же сказала, что я не знаю, как это делать.

– И я не знаю, – пожимал плечами он.

Возможно, она начала бы его презирать, не защищай он своё право ничего не знать о дрелях с таким мрачным напором. Пытаться извиняться или что-то сделать и не преуспеть – просверлить кривое отверстие, согнуть гвоздь, промахнуться молотком – было бы крайне унизительно.

– Сделай сама, – говорил он Бритте, зажигая сигарету, хотя она просила его не курить в квартире. – Или ищи себе другого парня.

Поначалу Мартин воспринимал все прикладные навыки Сесилии с исключительным одобрением. Ему нравилось, что у неё имеется этот устрашающе огромный ящик для инструментов, сделанный из голубоватой и слегка потёртой листовой стали, где хранились всевозможные шуруповёрты и гвозди, разводные ключи и прочие предметы с неизвестными ему названиями. Ему нравились красные плоские карандаши с толстым стержнем, которые она точила туристическим ножом. Нравилась уверенность, с которой она разматывала рулетку. Нравилось, что они – Современная Пара и не похожи на его родителей с их безнадёжными гендерным стереотипами и соответствующим разделением обязанностей и компетенций. Нет, они с Сесилией избавились от всех отягощений нуклеарной семьи. Они отказались от установок, которые бездумно принимались на веру предыдущими поколениями. Они видят жизнь в свете постмодернизма и понимают, что «мужское» и «женское» (тут Мартин представлял, как он жестом показывает «кавычки») – это искусственные категории, а не закон природы. Они, Мартин и Сесилия, представляют поколение, которое свободно от предрассудков и научилось воспринимать собственное тело не как судьбу, а скорее как политическую и историческую арену. Так будем же глубоко признательны Сесилии Викнер за то, что она так ловко управляется с валиком! И выглядит при этом очень сексуально в рабочем комбинезоне и рубашке, заляпанной краской.

А он хорошо разбирается в другом. К примеру, в философских течениях двадцатого века. Сартр тоже потолки не красил. И Хайдеггер не брал в руки молоток. Возможно, Витгенштейну приходилось колоть дрова, когда он жил в этой своей норвежской сторожке, но он вообще был очень странным. Так что Мартин спокойно слушал Сесилию, которая объясняла, как снять обои с медальонами, как потом зашпаклевать стену и покрасить её, выбрав спокойный оттенок белого. И нестрашно, что Сесилия работала в три раза быстрее и её движения были верными и точными, а он действовал неловко и наобум.

Первые дни ремонта протекали в гармонии. Настежь открытые окна, эхо включённого радио в пустых комнатах, Мартин сходил за пиццей на обед, и они ели её прямо из коробки. Но работать приходилось много, время поджимало, Андерс уже пообещал комнату новому жильцу. И Мартину начало казаться, что Сесилия говорит, что он сделал что-то не так, чаще, чем надо, а когда он действительно делает что-то неправильно, она не проявляет понимания и выбирает неверный тон.

В общем, они впервые по-настоящему поссорились, если это можно назвать ссорой.

Всё детство Мартин ссорился с сестрой. Они освоили все конфликтные формы. Яростные рукопашные. Тонкий холодный игнор. Вербальные издевательства, как вариант китайской пытки водой. Политические интриги с привлечением родителей. Прямые и тайные кражи имущества. Метания различных предметов друг в друга. Выкрикивание изощрённых ругательств и обязательное хлопанье дверьми. Потом он, как и все, ссорился с подругами. (Бритта, скажем, ценила хорошую ссору выше, чем мирную жизнь.) Но Сесилия всегда вела себя так разумно, так спокойно и рационально, никогда не повышала голос, с ней всё и всегда можно было обсудить. Обстоятельно и включив логику.

Началось всё с какой-то банальной мелочи. Кисть не положили в скипидар или неплотно закрыли банку с краской, и в этом упущении оказался виноват Мартин. И когда по завершении долгого дня утомительных малярных работ в воздухе заискрило горькое раздражение, Мартин, видимо, не смог сдержаться. Видимо, он сказал, прости-меня-за-что-я-не-такой-ловкий-и-быстрый-как-некоторые-из-присутствующих. Видимо, он сказал, чёрт-возьми-может-тебе-стоит-немного-отдохнуть. А она, видимо, ответила, ничего-такого-я-не-имела-в-виду, а он сказал, нет-ты-именно-это-имела-в-виду-не-отпирайся, а она сказала, господи-как-же-мне-всё-это-надоело.

Примерно так это и произошло, и Сесилия стояла посреди комнаты со скребком для обоев в руке и странным выражением лица, подозрительным и испуганным. Влажные пряди волос прилипли ко лбу, а глаза стали как будто прозрачными. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но раздалось только прерывистое дыхание. И, покачав головой, она осторожно положила на пол скребок и почти бесшумными шагами вышла из комнаты.

– Ты не можешь вот так сейчас уйти! – завопил Мартин. – Ты не можешь уйти, пока мы всё не выяснили! Сисси… Черт возьми, Сисси!