Лидия Сандгрен – Собрание сочинений (страница 78)
– А я её фактически не помню, – сказал Элис. – Помню только садик и прочее. Помню день рождения в пять лет. Мы с тобой и папой пошли в кино, а потом ели гамбургеры. Помню, как мы жили в этом доме с Густавом, папа всё время был весёлым. Мы ходили в школу плавания, и я боялся медуз, а Густав стоял на скале и кричал, если их видел. У меня очень много детских воспоминаний с Густавом, но ни одного – с ней.
Впервые за как минимум последние лет пять Ракель услышала от Элиса так много слов.
– Вообще ни одного?
– Иногда мне кажется, что я что-то помню, но это скорее фотографии и то, что рассказывали другие. Мне же было всего три. Можно ли вообще что-то помнить с трёхлетнего возраста? Или это типа вытесненная травма?
– Да ну…
– Возможно, если меня отволокут на детскую площадку в Зенитпаркен и накачают бензо [137], что-нибудь и прояснится…
Ракель не сразу поняла, о чём он, а сообразив, не могла не рассмеяться.
– Ладно, – произнёс в конце концов Элис, – не так уж это и смешно. И что мы теперь будет делать?
– Мы ничего
– Похоже, да, говорить ему не стоит. Он же из-за всего начинает беспокоиться. – Элис с удивительной точностью изобразил отца:
– Элис, в воскресенье у тебя урок по вождению. Элис, ты же не начал курить? Элис, у тебя сегодня французский? – Он вытащил из пачки сигарету, не докурив предыдущую. – Не будет знать, не будет мучиться.
– Я пока толком не знаю, как нам поступить, – произнесла Ракель. – Но я что-нибудь придумаю.
Брат кивнул, явно довольный услышанным. Она решит, как им поступить; как бы то ни было, она старшая. Поскольку он всегда был
Ракель казалось, что после такого обескураживающего открытия ему захочется побыть одному – медленно дойти по безлюдным улицам к смотровой площадке, обозревать оттуда город и думать о жизни, – но Элис отправился в кафе к друзьям.
– Ладно, до связи, – сказал он быстро и скрылся в конце улицы.
Возвращаться домой ещё рано, а от одной мысли провести вечер с папой, который будет ныть о рецензии, у Ракели сразу разболелась голова. К тому же наверняка придётся в очередной раз выслушать его рассказ о превратностях работы над биографией Уильяма Уоллеса. Уверенно управляя издательством, Мартин оказался на удивление непредприимчив с собственной рукописью. За чужие книги он брался рьяно и вёл их от идеи до воплощения, сомневался редко, а если возникала проблема, быстро определял её суть, поручал кому-либо решение и на момент выхода одной книги уже занимался следующей. Но как автору ему, видимо, больше всего нравились воздушные за́мки и горы заметок – когда всё возможно и перед тобой простирается залитая солнцем трасса, когда уже вибрируют первые аккорды Спрингстина, а будущее ещё впереди.
Ракель поплелась к кинотеатру «Хагабион», где, судя по атаке взволнованных эсэмэс, сидела Ловиса, «в полном одиночестве и всеми покинутая». В то, что Ловиса может оставаться без компании дольше пяти минут, верилось слабо, но Ракель не виделась с ней около месяца и не отвечала на звонки, так что бокал пива станет актом соблюдения приличий. Она могла бы рассказать о Сесилии, а могла всё утаить. Поразмыслив, Ракель решила пока молчать, хоть и не смогла сформулировать никакой внятной причины почему; исключением был только Элис, который имел право на эту тайну по факту рождения.
Ловиса действительно сидела одна за шатким столиком у изгороди из хмеля. Лицо обращено к солнцу, на носу огромные очки, в руках запотевший бокал пива. Уличный столик для двоих-троих, явно непредназначенный для весёлой орды друзей разной степени близости. Походка Ракель сразу стала более лёгкой.
– У тебя такой вид, как будто перед тобой привидение! – воскликнула Ловиса. – Это из-за моих волос, да? Они кажутся странными, да? – Ловиса снова осветлила корни, и волосы стали белыми и ломкими, как сахарная вата.
– На восемьдесят процентов Дебби Харри, на двадцать – Мэрилин Монро в депресняке, – ответила Ракель.
– Отлично. Какое облегчение. А тебе надо срочно выпить, это было видно издалека. Иди возьми себе что-нибудь.
Единственным, что царапало мозг Ракели, был оставленный без ответа вопрос Элиса – что им, собственно, делать дальше? Но мысли гасились шумом, скоплением людей, алкоголем и, прежде всего, головоломными проблемами Ловисы. Пришли окончательные результаты экзамена, и она действительно получила 2.0. Это достижение подтверждало хороший эффект дружеского риталина, принятого перед экзаменом, что, в свою очередь, заставляло Ловису задуматься, не следует ли ей пройти обследование на предмет СДВГ.
– В риталине содержится амфетамин, – сказала Ракель, – и ты, понятное дело, собралась и хорошо себя чувствовала.
– Но как понять, почему я хорошо себя чувствовала – потому что у меня СДВГ или потому что там амфетамин?
Ответить на это Ракель не могла, и Ловиса погрузилась в воспоминания о своих прежних опытах с амфетамином.
– Помнишь, когда мы были в «Бергхайне» [138]? Ты тогда ещё была в таком ауте, что мне пришлось поднимать тебя с дивана и практически волоком тащить за собой. Ты вообще тогда выглядела как лесбиянка в печали, кстати, может, нас только поэтому и впустили? Во всяком случае, моё обаяние и энтузиазм на них никак не подействовали. Ты же это помнишь? А я ещё хотела проверить, вправду ли там все писают в душевых кабинках? Во всяком случае, тогда… алло, что это с тобой? – Она пощёлкала пальцами прямо у Ракели перед носом. – Ты спишь, что ли? Ты же меня не слушаешь!
– Ты была в «Бергхайне» под кайфом? – спросила Ракель, чтобы показать, что всё слышала.
– Во всяком случае, тот тип сказал, что это дурь. Но откуда мне знать? Я же была просто туристом. Так или иначе…
На самом деле Ракель думала о том, что у Сесилии вообще не было подруг. Быть может, только Фредерика, но их дружба выражалась по большей части в том, что они посылали друг другу малоизвестные книги с убористо написанными посвящениями на форзаце. Но никого вроде Ловисы в жизни матери не было. Её окружали мрачные серьёзные люди вроде Густава или Макса Шрайбера – сплошной рой спин в пиджаках вокруг светлого образа Сесилии – плюс немецкая грамматика и отношение Ницше к искусству. А Ловиса была рядом, когда у Ракели в первый раз начались месячные, в восьмом классе они вместе выпили украденную банку дешёвого пива, Ловиса свела её с парнем из Шиллерской, с которым Ракель потеряла невинность, Ловиса участвовала во всех прочих инициациях молодости. Роман Филипа Франке стал первым важным событием, из которого Ловиса была исключена. В последнее время пузыри с её остающимися без ответа эсэмэс выстраивались в длинный ряд, но она всё равно писала снова и снова, и если бы Ракель не подавала признаков жизни слишком долго, Ловиса наверняка появилась бы у неё на пороге – скрестив на груди руки, топнула бы ногой и прищурила глаза.
Ловиса сняла солнцезащитные очки и, уставившись в какую-то точку за спиной Ракели, прошипела:
– Не поворачивайся.
Ракель оглянулась и впервые за два года увидела Александра.
Он стоял у барной стойки и ждал пиво. Рефлекторно отреагировав на таранящий его взгляд, он их немедленно обнаружил, но агрессию Ловисы, увы, не уловил, а помахал рукой, явно обрадовавшись, и направился к ним, издалека громко окликнув по именам:
– Сколько лет, сколько зим!
Далее последовали неловкие объятия. Ракель заметила, что у него новый рюкзак, но старый пуловер. Она спросила, когда он вернулся, и Александр кратко отчитался о том, чем занимался в последние месяцы. Сдал экзамены, подрабатывал, снял жилье на Хисингене, но скоро собирается переезжать в квартиру сестры на Хёгсбу. Они проговорили достаточно долго, и из вежливости уже следовало предложить ему сесть, но никто из них этого не сделал, и, махнув кому-то рукой, он сказал, что пришёл встретиться с друзьями, но был рад повидаться, и вообще, почему бы им как-нибудь не выпить вместе? Конечно, согласилась Ракель, и он открыл контакты, чтобы проверить, остался ли у него её номер. Мобильный тоже новый – блестящий айфон, а не видавшая виды «Нокиа», будившая её короткими сигналами посреди ночи, – но её номер, как оказалось, сохранился.
– Отлично, супер, ну, ладно, тогда до связи! – проговорил он и, не торопясь, удалился.
В его поведении не было ни намёка на обстоятельства их расставания, на то, как в один прекрасный день Ракель просто собрала все свои вещи и съехала из квартиры в Крузберге, оставив на кухонном столе в качестве единственного сообщения квартплату за следующий месяц, предварительно сняв из банкомата наличные.
– Вот так, значит, – произнесла Ракель и выпила.
Вечернее солнце подсвечивало ветки хмеля, кожа Ловисы была бледной, как выросший в погребе цветок. Окружающий мир снова покатился дальше вперёд, но она заметила, что что-то изменилось.
Нынешняя жизнь Александра вызывала у неё рассеянный интерес, но ей не особо хотелось с ним общаться.
– Итак, Мэрилин, – сказала она, – помимо того случая в Берлине, когда ты была под кайфом, имеется ли у тебя какой-либо другой опыт употребления препаратов, стимулирующих центральную нервную систему?
20
Густав так и не ответил ни на звонок, ни на письмо, и, когда до юбилея оставалось две недели, Мартин отправил короткий мейл Долорес – из всех стокгольмских друзей Густава только её Мартин знал более или менее близко и всегда подозревал, что имя у неё ненастоящее. Ответ пришёл через несколько часов.