Лидия Сандгрен – Собрание сочинений (страница 62)

– Они думают, что это могла сделать ООП [93], – сказал Пер, который понимал телевизионные новости быстрее, чем Мартин и Густав.

Снег растаял, воздух стал мягче. Земля в парках была чёрной и влажной. Зелёная Сена блестела, как стекло на солнце. Открывались двери, официанты выносили столики на улицу. Мартин спрятал шерстяной свитер и надел рубашку под пальто, которое вскоре сменил на пиджак. Однажды ему пришлось возвращаться домой в обход, потому что бульвар Распай был буквально забит людьми. Он спросил у прохожего, по какому поводу демонстрация, и в ответ услышал, что хоронят Бовуар. Симону де Бовуар Мартин не читал, но именно в её Париже больше всего хотел оказаться: в Париже пятидесятых и шестидесятых, когда в «Кафе де Флор» собирались философы, а не туристы, когда в клубах звучал джаз, а не американская попса, когда мир ещё как-то двигался вперёд.

Ещё через несколько недель взорвался Чернобыльский реактор, и Европу накрыли ядовитые ветра. В новостях сообщалось об опасных осадках, и даже Сесилия, всегда спокойно относившаяся к текущим политическим событиям, понимая, что все они рано или поздно станут просто историческим материалом, даже Сесилия писала ему встревоженные письма. Правительство только что приняло решение модернизировать Рингхальс [94], и носить значки «НЕТ АЭС» уже не имело смысла.

В целом складывалось ощущение, что мир вырулил на прямую дорогу в ад.

– Неужели всё так плохо? – спрашивал Пер. – Давайте подумаем о чём-нибудь хорошем.

– То есть ты предлагаешь искать утешения в том, что, если нас не прикончит «Хезболла» или ядерный взрыв, мы успеем насладиться медленной смертью от чернобыльского рака? – спросил Густав. – Или тихо задохнёмся от нехватки кислорода, который уже высасывается через озоновую дыру?

– Кислород не исчезает через озоновую дыру. Но риск получить рак кожи есть.

– Договорились. Мы все умрём от рака.

– От рака необязательно умирать. Рак часто излечивается. Наука зашла уже очень далеко.

Впрочем, перед ВИЧ пал даже оптимизм Пера. Однажды он вернулся домой к завтраку – лицо серое, под глазами мешки.

– Возвращение победителя! – прокомментировал Густав, протягивая «победителю» чашку кофе. Мартин, только сейчас сообразивший, что Пер не ночевал дома, спросил:

– Похоже, у тебя была нелёгкая ночь? В хорошем смысле?

– У меня был секс, – прошипел Пер.

– Поздравляю!

– Небезопасный! – добавил Пер.

– А-а…

– Я должен сдать анализ.

– Всё наверняка в порядке, – заверил его Густав. – Выпей лучше, это поможет! Там остались и виски, и водка…

– Можно же пойти в какую-нибудь больницу, да? – У Пера срывался голос. – Ну почему они нас этому не учат? Что толку, что я могу спросить, как пройти к почтовому отделению! Но я был бы рад, если бы мне объяснили, как сказать: «Я хочу проверить, не заболел ли я в вашем городе СПИДом?!» Что? Я переспал с подозрительной девицей из Бата, это в Англии, и теперь мне кажется, что я подхватил эту долбаную смертельную заразу.

– Успокойся, – сказал Мартин. – Ничего ты не подхватил.

– Откуда ты знаешь? Она могла раньше спать с кем угодно. Она переспала со мной, хотя я был просто в стельку и сначала вообще клеился к её подруге.

– Риск заразиться очень маленький…

– Всё, больше никакого секса, никогда.

Как-то вечером они пришли на вечеринку к знакомому Пера по Сорбонне. Говорили, что этот парень фотограф, но его работ никто не видел, потому что он был очень замкнут (возможно, до степени, которая вообще не позволяла ему фотографировать). У него были блуждающий взгляд и улыбка, которая вспыхивала и гасла, как у ребёнка, играющего с выключателем: включил-выключил, включил-выключил. Они выставили на стол принесённые бутылки, нашли бокалы, поприветствовали нескольких знакомых. Стоя в гуще людей, собравшихся на вечеринке в парижской квартире, Мартин испытывал странное чувство совпадения реальности и картинки, нарисованной воображением. И он был так увлечён этим чувством, что едва слышал приятеля Пера, который рассказывал ему о только что прочитанном экзистенциальном детективе, где действие разворачивалось в Нью-Йорке.

Когда он обратил на неё внимание? Трудно сказать. Но он помнил охватившее его тогда смутное чувство вины.

Появление брюнетки в красном свитере с бутылкой в руках не произвело на присутствующих никакого эффекта. Девушка поцеловала хозяина в щеку и начала с кем-то разговаривать, а Мартин понял, что не может оторвать от неё взгляд.

Если бы он мог сказать, что всё объяснялось её необычайной красотой. Редкой, как у Катрин Денёв. Красотой, что по принципу мотылёк/лампочка притягивает взгляды, неважно, мужские или женские, безотносительно сексуальных предпочтений и всего прочего. Это бы всё прояснило, сделало понятным. Это был бы эпизод рубрики КРАСИВЫЕ ФРАНЦУЖЕНКИ, КОТОРЫХ МЫ ПОМНИМ. Но Дайана – тогда он, разумеется, ещё не знал, что её так зовут, – Дайана была не Денёв. Да, она была симпатичной. Привлекательной. Но в ней не было ничего, что оправдывало бы взгляд, который Мартин не мог от неё отвести. К счастью, Густав захотел уйти. В какой-то клуб, и такси уже приехало. Они попрощались и пошли вниз по лестнице. Дверь подъезда закрылась за ними с громким хлопком.

15

Утром второго мая Ракель вдруг пришла в голову история, которую ей не раз рассказывала мать. Ракели тогда было лет семь-восемь, но все подробности истории она помнила прекрасно. Уже подростком она изложила её в тетради, в которой записывала связанные с матерью воспоминания и события.

Сесилии было пятнадцать, и она поехала со своим отцом-хирургом в полевой госпиталь, устроенный в бедной деревне под Аддис-Абебой. Доктор Викнер утверждал, что его детям полезны контакты с реальностью, причём не только столичной, но и деревенского разлива.

Они отбыли из Аддиса в четыре утра. Стояла кромешная тьма, чаша лунного серпа повисла над горным гребнем на востоке. Скоро должен был раздаться вечный аккомпанемент рассвета – лай собак и жалобные голоса мулл. Укрывшись от холода пледом, Сесилия зевала на сиденье джипа. Шофёр был уставшим. Акушерка была уставшей. Но доктор Викнер был, как на зло, чрезвычайно бодр и всю дорогу разглагольствовал о множественных изъянах эфиопского здравоохранения на языке амаринья, совершая как минимум одну ошибку в каждом предложении и сглаживая все взрывные согласные.

Они ехали несколько часов и наконец прибыли в маленькую деревню. Сесилия, одетая в белый халат, ассистировала во время операции наравне с остальными. На операционном столе лежала, наверное, её ровесница. Сильно истощённая, слишком узкий таз, чтобы ребёнок мог родиться сам. Сесилия тихонько перешёптывалась с роженицей о разных бытовых вещах, что успокаивало и служило отвлекающим манёвром. То, что белая девушка свободно говорит на местном языке, всегда вызывало удивление.

– Когда мы вернёмся в Швецию, у тебя больше не будет шанса поучаствовать в чём-либо подобном, – сказал потом Ларс Викнер, снимая забрызганный кровью халат.

– В Швецию? – переспросила Сесилия.

– Мы уезжаем в июне, – ответил отец. – В Гётеборг.

– Но мы же потом сюда снова приедем?

– Нет, чёрт возьми, нет. Хватит с меня этого дерьма.

Таким образом Сесилию известили о том, что она уезжает оттуда, где выросла, в страну, которую домом называли только родители. Ничего не ответив, она вышла во двор. Вокруг деревни простирались холмы. Везде росли акации, тёмная зелень контрастировала с жёлтой выжженной землёй. Высокое чистое небо, осторожное тепло тонких солнечных лучей. Через несколько месяцев должны пойти дожди, а потом наступит настоящее лето с его удушающей жарой, но пока прохладно и сухо.

Не глядя по сторонам, она побежала прямиком в буш [95].

По вторникам и субботам Сесилия тренировалась в беговом клубе, где долгое время была одной из самых слабых. Самой сильной была её подруга Рахиль, которая тоже ходила в английскую школу. Как газель, легко и свободно, она бегала по стадиону, едва касаясь ногами земли. Когда бежала Рахиль, её тело просто радовалось тому, что оно существует. Ей не нужно было напрягаться, бег был внутри её тела – как у некоторых певческий голос. Но у подростка Сесилии Викнер такого дара не было. При неплохих данных – телосложении, как у масаи, и упорстве – бегать так же легко, как, скажем, рисовать, у неё не получалось. Она отставала, натирала мозоли, у неё болели мышцы, горели лёгкие, и даже на коротких дистанциях она приходила последней. Никто от неё ничего не ждал, она же была ференги, а эфиопы считались лучшими бегунами в мире. Мировой рекордсмен Абебе Бикила дважды брал олимпийское «золото», причём один раз бежал босиком. Но Сесилия была намного сильнее дочери американского посла, которая сдавалась сразу.

Впрочем, положение слабого давало определённое преимущество. Можно было тихо делать своё дело, не пытаясь никому ничего доказывать, что давало тебе свободу. Со временем Сесилия стала приходить на стадион после школы и даже в выходные. Начала тренироваться самостоятельно. Не имея ни шансов, ни желания стать лучшей. Никто не сомневался, что первой всегда будет Рахиль. На тот момент Сесилия сама не смогла бы объяснить, почему начала заниматься каждый день, несмотря на то, что ей это не очень нравилось. И только после того долгого забега в буше она нашла слово, описывающее собственно суть. Преодоление.