Лидия Сандгрен – Собрание сочинений (страница 51)

– Я бы назвал это подколом.

– Я тебя не подкалываю. Ну, может, самую малость. Но ответ, как я понимаю, «нет». Сесилия В. сидит дома в своей башне из слоновой кости.

Мартин пожал плечами. Густав тут же переключился на другую тему. Виви сегодня показывала перформанс под названием Exposé [66] об истории искусства. С большим успехом. Сиссель собирается бросить учёбу и уехать в Исландию, чтобы вести там уединённую жизнь. Сам он только что продал ещё одну картину, хотя с весенней выставки прошло уже несколько недель, один из тех похмельных натюрмортов, на которые его вдохновила голландская живопись семнадцатого века, а покупатель, стокгольмский галерист, сказал, что работа праздничная и практически гениальная. Но потом Густав сразу начал размышлять о том, что его собственный успех обусловлен некоторой имитацией или подражанием. А настоящие мастера – это Курбе, Мане, Вермеер и Хаммерсхёй. Может ли живопись Густава существовать не как приложение к ним, а в каком-либо ином качестве? Между прочим, ссылаться на Курбе как на «мастера» нельзя, и на Вермеера тоже, потому что «Девушка с жемчужной серёжкой» – это в принципе китч, хотя все думают, будто это и есть настоящая живопись. Впрочем, что такое «настоящая живопись»? Он устал от натюрмортов. Больше никаких натюрмортов. (Несмотря на то, что людям они нравятся.) Но когда он пишет интерьеры и портреты, он всегда чувствует присутствие предшественников, к примеру, Улы Бильгрена, от них ему не избавиться, эти черти стоят у него за спиной и пялятся, но стоит ему оглянуться, как там уже никого нет. И в действительности, что бы он ни нарисовал, всегда найдётся тот, кто уже сделал нечто подобное раньше. Может ли настоящее искусство восприниматься как то, что не является искусством? А на самом деле – здесь Густав понизил голос, чтобы никто больше его не услышал, – истина в том, что он удручающе равнодушен к работам подобного плана. Ему действительно всё равно. Или нет, его разум это немного будоражит. Но сердце? Сердцу это безразлично. «Но ни в коем случае не рассказывай это Виви».

Говоря, он вертел в руках пачку сигарет, вскакивал с дивана, чтобы с кем-то поздороваться, и тут же возвращался, ходил за пивом.

– Или, может, коктейль? Сиссель делает пинаколаду. – Мартин получит стакан с содержимым, похожим на пинаколаду, только безо льда.

Атмосфера была напряжённой и наэлектризованной. С импровизированной сцены летели звуки микшерного пульта и синтезаторов. Он позвонит Сесилии, когда достаточно накачается для того, чтобы это показалось ему хорошей идеей. Он вполуха слушал Густава, который теперь говорил, что подумывает прекратить продавать свои картины, потому что ему кажется нелепостью, что хорошо одетые люди в начищенных ботинках берут его в кольцо и хотят дать ему денег.

В помещении было не протолкнуться. Плотный дым поднимался к потолку. Группа сорвала оглушительные аплодисменты, несмотря на то что барабанщик не попадал в такт, а солист компенсировал неуверенный вокал эпилептическим танцем. Мимо, танцуя, прошёл Уффе в джинсах, заправленных в мотоциклетные ботинки. У многих, как и у Мартина, поверх мятой рубашки была надета жилетка. У многих, как и у Мартина, были длинные пряди на затылке и чёлка. Потрёпанные вязаные свитера украшены блестящими брошками. Лоснящиеся замшевые куртки валялись в углах и висели на динамиках. Девушки в лосинах вприпрыжку перемещались по залу. Его семнадцатилетнее «я» мечтало именно о таких вечеринках. И вот он здесь, но сидит на диване, как парализованный. И вот он здесь, но рядом с ним не симпатичная девушка, а Густав. И Густав говорит прямо в ухо Мартину, потому что иначе его не слышно. Дыхание у Густава горячее и влажное.

– Торговля искусством коррумпирована по своей сути, – продолжал он. – Продаваясь и покупаясь, искусство превращается в товар и утрачивает душу.

– В каком плане «душу»? – переспросил Мартин. – Как бы ты определил душу в данном контексте?

Ответ он не услышал, потому что кто-то так сильно увеличил громкость, что динамики начали фонить. Далее последовал быстрый барабанный перебой и серия коротких ударов по педали. Поплыл вибрирующий синтезатор, а дальше перезвон хай-хэта и бас.

Густав отодвинулся в сторону.

– Это супер! – выкрикнул он и зажёг сигарету.

– Что это?

– New Order.

– Впервые слышу.

Мартин ничего не слышал, но Густав продолжал говорить, опершись на спинку дивана, глядя в потолок и пуская сигаретный дым.

Мартин вышел в туалет. Стоял там и смотрел на себя в зеркало, пока кто-то не начал колотить в дверь и кричать: «Идите трахаться в другое место!»

На обратном пути он наткнулся на знакомую по имени Пиа. Она широко улыбалась и поправляла волосы, явно недавно перекрашенные в иссиня-чёрный цвет. Между ними что-то когда-то намечалось, но по какой-то причине сорвалось. Мартин заключил пари с судьбой: если он сейчас откажется от привычного для вечеринок полупьяного флирта, Сесилия завтра позвонит.

– Как жизнь? – Пиа сделал шаг, пропуская кого-то. Она имела какое-то отношение к художественной школе, какое именно он не помнил. Кажется, это она делала скульптуры из проволоки и пряжи, которые всегда так уморительно разваливались?

– Ты как будто немного подавлен. Но это же вечеринка! – Она легко обняла его за плечи. Сильные пальцы, длинные ногти.

– Ну…

– Что тебя тревожит? – Она предложила сигарету, чёрную, ароматизированную ванилью. Он помнил их дерьмовый вкус, но не отказался.

– Если ты встретился с человеком и этот человек несколько дней не звонит, что это означает?

– Это зависит…

– От чего, например?

– От разного…

– Приведи конкретный пример.

– Кто звонил в последний раз?

– Я.

– А до этого?

– Тоже я.

Пиа покачала головой:

– Ты должен заставить её немного ревновать, обычно такое срабатывает.

– Я думаю, с ней это не сработает.

– Понятно.

– Понимаешь, это словно дверь, которая немного, совсем чуть-чуть, приоткрылась, просто небольшая щель, и если сделать что-то не то… ну, пойти с кем-то другим или ещё что-то… то щель исчезнет. И дверь снова закроется. Другая бы, наверное, распахнулась, а потом захлопнулась. Видишь ли… Можно ведь выбежать и устроить громкую ссору. Но она просто закрыла дверь, и никто её больше не видел.

– Вот, значит, как.

– Она… – Он подбирал слова. – …бескомпромиссная. Человек «либо да, либо нет». Сейчас она не отдыхает, как все нормальные люди, а проходит летний курс по социологии, кстати без стипендии. Кто на такое способен? Проблема в том, что я не знаю её «да» или «нет» по отношению ко мне. Ты меня понимаешь?

К ним подошёл Уффе, положил руку на плечо Пие и что-то сказал о музыкантах. Через полминуты они уже целовались.

Мартин потушил сигарету и пошёл искать Густава.

На следующий день он встал в половине второго, натянул халат и направился на кухню в коконе абсолютной уверенности. Но последняя записка у телефона была написана его рукой. (Хенке передает, что в пятницу встреча будет у нас, потому что Карин заболела.)

Часы тянулись ужасающе медленно. В пять он держал в руках трубку и крутил диск. Если он сейчас позвонит, а Сесилия скажет «да, конечно, приходи», то весь их вечер пройдёт под тенью того факта, что снова позвонил он, а не она.

Мартин положил трубку, мимоходом пожалев, что упустил вчерашний шанс с Пией. Дома он остался не для того, чтобы караулить у телефона. Скорее само мироздание противодействовало его уходу. Густав не отвечал. Пер собирался в ночную смену. И Мартин занялся книгой, опустив жалюзи, чтобы не видеть, что на улице тёплый и прекрасный субботний вечер. До этого его метод заключался в том, чтобы записывать всё, что в данный момент приходит ему в голову, в итоге у него собралось огромное число фрагментов, объединённых только тем, что речь в них шла об одних и тех же людях. «Деконструированная диспозиция с фокусом на невозможности Романа», – мрачно сформулировал он для Сесилии. Имелись длинные диалоги о том, что логика умерла, вписать которые в общий текст будет, видимо, трудно. И с чего ему начинать – с начала или с конца? Или организация процесса сочинительства с опорой на, соответственно, начало или конец – это скучно и обычно? Может, лучше сунуть в машинку рулон бумаги и строчить, как Керуак?

Когда стемнело, он немного почитал «Визит в музей» Уоллеса и нашёл слабое утешение в том, как героиня романа Жюли облачала в слова страшные муки, которые ей причиняло молчание любимого.

Обнаруженный в кровати носок Сесилии он бросил на пол со всей силой, на какую был способен.

В воскресенье телефон молчал.

Ей надоело. Внезапно объявился бывший любовник и пригласил её во Флоренцию на спонтанный уик-энд; и сейчас она бродит по галерее Уффици, рассматривает полотна Боттичелли и переживает внутренний кризис: кого выбрать? Идущего рядом с ней франта в костюме или бедного студента-философа Мартина Берга? М-да, сложный выбор! Что не сделаешь ради возможности обсуждать Витгенштейна каждый день, начиная с сегодняшнего и до скончания веков?

Он уже чуть было не схватил трубку, но негромкий рациональный голос велел ему сдержать порыв. Это только выходные. Неделя ещё не прошла. Он дождётся вечера и позвонит. Будет говорить беззаботно, как будто ему только что пришла в голову идея набрать её номер. Спросит, не хочет ли она посмотреть какой-нибудь фильм. Или погулять. Он сделает это до шести.