Лидия Сандгрен – Собрание сочинений (страница 131)
– Через тысяча двести метров мы на месте, – сказал Элис. – Там море?
Дом Фредерики Ларсен стоял чуть в стороне от дороги, в окружении яблонь. Тяжёлая предгрозовая жара обрушилась на них, едва они выключили кондиционер и вышли из арендованного автомобиля. После поезда и городов тишина оглушала. В застывшем воздухе жужжали насекомые, а высоко в небе кричали чайки – и никаких других звуков.
Фредерика вышла им навстречу в испачканных землёй джинсах и льняной рубашке. Испуганная и встревоженная.
– Как ужасно, – сказала она. – Не могу поверить, что его нет. – Она сняла и отбросила рабочие перчатки и обняла Ракель и Элиса, как будто они были жертвами чудовищного несчастного случая. Потом провела их в сад, безостановочно разговаривая на своём датском лайт, в котором слова лишались дифтонгов и проглатываемых слогов. Как они себя чувствуют? Когда они узнали? Она утром, буквально только что. Как они доехали? Легко нашли? Они хотят что-нибудь поесть или выпить? Кофе?
– От кофе мы бы не отказались, – сказал Элис вежливым голосом, который предназначался взрослым, не приходившимся ему родственниками.
Фредерика велела обоим сесть в тенистой сиреневой беседке, но потом согласилась на настойчивые предложения помощи от Элиса. Ракель осталась одна. Вокруг простиралось садовое царство, где-то лопата вскрывала холмик чернозёма, влажного, несмотря на жару. Густой воздух был насыщен запахами бурно цветущей растительности.
Как только они скрылись в доме, Ракель послала Филипу Франке ссылку из
Всё ощущалось бы иначе, не начни она спорить с ним на вернисаже? Она тестировала эту мысль, как в предчувствии боли трогают шатающийся зуб.
Сложно сказать, у неё в распоряжении нет всех фактов, все факты были только у Густава. Но был ли он надёжным свидетелем, даже когда был жив? Между открытием выставки и смертью прошло меньше недели. Стал ли тот её вопрос запуском некоего механизма – неизвестно. Возможно, она вызвала у Густава чувство вины, такое же, какое мучит сейчас её. Грубо разбередила его тайны. Но в путешествие по направлению к смерти Густав отправился очень давно. В его случае исключением становилась жизнь. Он наблюдал, а не участвовал. Из двух главных величин человеческого существования, работы и любви, он выбирал одну, прячась от другой. И его искусство – в чисто эстетическом плане близкое к реальности, – возможно, тоже служило инструментом подчинения мира и формирования его в соответствии с собственными потребностями.
Среди яблонь появились Элис и Фредерика, принесли кофейник и поднос с чашками и печеньем. За несколькими общими фразами прозвучал вопрос, за который и ухватилась Ракель: «…и как вы оказались в Дании?»
– Мы решили покататься по Европе на поездах, – соврал Элис, расправляя на столике скатерть. – Мы были во Франции, а вчера вечером, когда мы уже сели в поезд, позвонил папа…
– Ну, – сказала Ракель. – Всё как бы немного сложнее.
– Это касается мамы, – перебил её брат.
– Сесилии? – Фредерика посмотрела на них, прищурившись, потом произнесла «хм» – звук получился кратким и решительным – и откинулась на спинку стула. – В каком смысле это касается Сесилии?
– Мы её ищем, – ответила Ракель. Она не знала, как продолжить.
– Ракель прочла одну книгу, – подхватил Элис и сбивчиво пересказал содержание
– Мы подумали, что это она.
– И поехали встретиться с писателем, – добавила Ракель, – мы поговорили с ним буквально на днях.
Фредерика кивнула, вздохнула и снова кивнула. Потом встала и ушла в дом. В какой-то момент Ракель показалось, что разговор закончен, но тут Фредерика вернулась с книгой в твёрдом переплёте, которую бросила на стол.
– Вышла на днях, – сообщила она. – Сесилия всегда говорила, что он хороший писатель, и, я думаю, она не ошибалась. Это очень точное описание не самых привлекательных её черт. Как вы, наверное, уже поняли, мы с ним виделись всего один раз и мельком. Я не успела понять, что он за человек.
– Он довольно тонко чувствующий тип, – сказала Ракель. Сердце у неё билось так сильно, что это, наверное, было заметно даже через рубашку.
Фредерика усмехнулась:
– Она должна была понимать, на что идёт, связываясь с тонко чувствующим писателем, который просто обязан был сделать её героиней романа. Разбитое сердце писателя не игрушка. Не надо быть дипломированным историком, чтобы это понять.
– Она читала книгу? – Ладони были мокрыми от пота, и ей пришлось отодвинуть чашку, чтобы не уронить её.
– Не знаю, мы давно не общались. Во время нашего последнего разговора она просто заметила вскользь, что поэты намного выносливее, чем пытаются казаться. И всегда придумают хитроумный способ для использования собственного горя.
– То есть её адрес известен?
– Да, если она не переехала. Но не думаю, что она это сделала. Скорее всего, она по-прежнему в Берлине.
Взяв с подноса сигариллу и спички, Фредерика неспешно закурила.
– Вы хотите знать, почему я ничего не рассказала? Если коротко, то мне казалось, я не тот человек, который обязан это сделать. Сейчас вы сами приехали за правдой, и меня это радует; я помогу вам всем, чем только смогу. Но выгрузить эту правду в вашу жизнь без вашего желания я не могла. Все эти годы я думала, на что́ у меня есть право, что я могу рассказывать, а что нет. У психологов всё просто: они обязаны хранить тайну. Но за стенами клиники чётких правил нет. И некоторые считают, что правду нужно рассказывать всегда, что это всегда во благо и что в любых заданных обстоятельствах необходимо придерживаться того, что представляется вам правдой. Но люди придумывают истории, чтобы защититься, чтобы можно было управлять собственной жизнью. А если разрушить историю, может наступить хаос. Но если история не соотносится с реальностью, если она основана на грубых недоразумениях и неверных толкованиях, то такая история сама по себе становится проблемой. И тем не менее, возможно, именно такая версия действительности в данный момент позволяет человеку жить дальше. Почти все мы смещаем и цензурируем смысл. И память здесь ведёт себя нечестно. Мы невольно отодвигаем трудное и болезненное. И выбираем другой небольшой эпизод, подчищаем его и отшлифовываем, пока он не превратится в символ всей истории. Понимаете?
– Понимаем, – сказал Элис. Он так долго молчал, что Ракель почти забыла о его присутствии. – Итак, что тогда случилось?
– Думаю, мне лучше начать с самого начала.
37
Начало разворачивалось в ранние восьмидесятые. У Фредерики был роман с гётеборгским художником. Имя ничего Ракель не говорило, но Элис утверждал, что слышал о нём. Потусоваться в Хагу приходил один чел, на несколько лет младше, он молча сидел в углу, посмеиваясь над чужими шутками. Курил французские сигареты и пил красное вино, которым его кто-нибудь угощал. Когда напивался, какая-нибудь девушка всегда брала его под опеку. Фредерика тоже пошла с ним как-то прогуляться, когда ему понадобился свежий воздух, чтобы протрезветь до степени, которая позволила бы вернуться домой. Она не знала, где он живёт, но он сказал, что неподалёку. Он всегда вёл себя вежливо, даже когда блевал, держась за дерево, и с него слетели очки. «Ты не могла бы помочь мне найти… видимо, я потерял… вот уж действительно невезение». Он вытер рот рукавом рубашки. «Фредерика, прости, мне действительно очень неловко…» Её удивило, что он знает её имя, ей казалось, что он в упор её не видел до момента, когда бойфренд попросил её выйти с этим типом ненадолго, чтобы его «не вырвало на ковёр». Выгулять, как собаку, думала тогда Фредерика, спускаясь по лестнице и придерживая парня за тощие плечи.
Со временем она познакомилась и с Мартином, который говорил громко и чётко, использовал слова, вроде «многострадальный» или «двоемыслие» и всегда и во всем поддерживал Густава. Они были не разлей вода. Услышав о Сесилии, Фредерика забеспокоилась: был риск, что в этих отношениях Мартин исчезнет. В паре Густав – Мартин ни для кого больше не оставалось места. Даже если теоретически у Мартина мог быть роман – Фредерика помнила какую-то громогласную девицу с сильно подведёнными глазами и в кожаной куртке, – но в чисто эмоциональном плане этой особе отводилась совсем иная роль. Но рано или поздно у Густава должен был появиться конкурент, а Густав очень нуждался в человеке, который заботился бы о нём, когда он переберёт спиртного, находил бы ободряющие слова, обрывал разглагольствования о бессмыслии всего и вся и развеивал тоску, мешавшую работать, поскольку только живопись и возвращала существованию Густава более или менее правильный вектор. Словом, поначалу Фредерика Сесилию не приняла, а события долгого лета 1986-го ей не понравились.
Элис и Ракель, как сказала Фредерика, наверняка помнят, что у бабушки Густава была вилла неподалёку от Антиба на Французской Ривьере. Летом, когда она уезжала в Швецию, она предоставляла дом в распоряжение Густава, чтобы тот мог «писать и отдыхать». У неё были и другие внуки, к примеру, сёстры фон Беккер, которые тоже с радостью пожили бы во Франции, но бабушка решила, что летом дом принадлежит только Густаву. Для истории искусств выбор оказался удачным, потому что именно там и тогда её талантливый внук создал «Люкс в Антибе» и другие знаменитые картины.