Лидия Сандгрен – Собрание сочинений (страница 100)
Элису исполнилось три месяца, но он всё ещё кричал, кричал безостановочно, как сирена.
– Прошёл уже год, – сказала Сесилия.
– Какой год?
– Прошёл год с тех пор, как я забеременела.
Да, действительно год, можно посчитать по календарю. Мартин попытался вспомнить, что произошло за этот год, но память подсовывала ему события прошлых лет. Долгий период времени, заполненный обломками событий сомнительной важности. Если бы ему потребовалось отчитаться о том, чем он занимался в последний месяц, он не смог бы сказать вообще ничего. Он обладал отличной способностью забывать. Хотя для романиста это вряд ли хорошее качество; Уильям Уоллес однажды сказал, что его главный рабочий инструмент – «
Сесилия стояла в эркере и смотрела на улицу.
– Я почти не выходила из квартиры, – проговорила она.
– Так всегда, когда у тебя маленький ребёнок.
– Но не для
Она стояла без костыля, но вряд ли об этом имело смысл упоминать.
Мартин обнял её, ему очень хотелось, чтобы в его руках она снова стала мягкой и маленькой, как раньше, но её плечи оставались жёсткими и прямыми, а под рубашкой чувствовался каждый позвонок. После родов она похудела и стала очень бледной. Она жарила бифштексы с кровью, но не могла проглотить больше двух-трёх кусочков. (Мартин возвращал мясо на сковороду, дожаривал и съедал сам.) Она целыми днями ходила в пижамных штанах и его застиранных футболках. Замедленными, как в подводной съёмке, движениями выполняла все бытовые действия. Раньше главной точкой притяжения жизни Сесилии был письменный стол, теперь же всё крутилось вокруг кровати. При малейшей возможности его жена забиралась под одеяло. И засыпала, с отключённым сознанием и морщинкой между бровями. Простыни в пятнах от молока и срыгиваний младенца, но она этого как будто не замечала. На прикроватном столике – детские книжки, стаканы с водой, пластиковые детали молокоотсоса, блюдца с недоеденными бутербродами. На полу – кучки грязного белья, игрушки, снова книги и скомканные одноразовые носовые платки. Опущенные жалюзи и вечный полумрак внутри.
Возвращаясь поздно вечером домой, Мартин нередко обнаруживал всех в одном и том же положении: Элис спал на спине, стиснув крошечные кулачки и нахмурив личико, Ракель посапывала, уткнувшись носом в плечо матери. И Мартин стелил себе на диване и затыкал уши берушами, рассчитывая, если повезёт, на несколько часов рваного сна.
Периодически его будил младенческий крик – мелькала тень, которая потом превращалась в раскачивающийся и издающий баюкающие звуки силуэт Сесилии, тёмный на фоне более светлого четырёхугольника окна.
Минимум раз в неделю звонила Ингер Викнер – после рождения Ракели она именовала себя бабушкой – и предлагала помощь:
– Чтобы вас немного разгрузить. Вам бы это пошло на пользу, разве нет?
Она говорила, что они могут переехать в загородный дом. И бабушка будет заботиться о маленьком Элисе. Она будет варить свой особый куриный бульон. Сесилия отдохнёт и будет гулять на свежем воздухе. Ей станет лучше на природе. Разве нет?
Мартин держал в руках трубку, а Сесилия молча качала головой. Она качала головой снова и снова, пока однажды Мартин, к собственному удивлению, не швырнул телефон на пол с такой силой, что тот разбился вдребезги.
Через несколько дней они подъехали к загородному дому семейства Викнер. Июнь только начался, вокруг всё цвело. Как наступило лето, Мартин даже не заметил.
– Вот это да! Какой
– У тебя папины глазки. Точно папины. Пойдёшь к бабушке на ручки? Да? Пойдёшь к бабушке?
Мартин чуть не сказал, что как раз глаза у Элиса совсем не папины, а голубые, как у Сесилии, – но вовремя сообразил, что под «папой» имелся в виду не он, а Ларс Викнер.
– У человека не могут быть чьи-то глаза, – сказала Ракель. – У человека могут быть только его собственные глаза.
– Совершенно верно, детка, – произнесла Сесилия, с явным трудом выбираясь из машины. Почти всю дорогу она просидела молча.
Ингер удалось высвободить Элиса из автокресла, и она взяла его на руки, привычным движением придерживая головку и бормоча что-то в духе «у тебя колики, да-да эти колики», после чего повернулась к дочери и сказала:
– Вот
В холле стояли пылесосы и половые ведра. Хрустальная люстра в столовой была завёрнута в простыню, рояль тоже. У стен высились рулоны свёрнутых ковров. Мартин вскользь подумал о комнатных цветах – когда Ингер в доме, она заботится о них так самозабвенно, что в отсутствие тёщи они должны немедленно погибнуть.
Мартин и Сесилия застелили постель. Впервые за долгое время они делали что-то вместе.
– Нужно покормить Ракель, – сказала она, присаживаясь на край кровати. – А Элис вот-вот оправится после киднеппинга…
– Я всё устрою, – кивнул Мартин. Само пребывание вне радиуса потребностей младенца уже вселяло покой. А тёща, насколько он её знает, вскоре попытается запихнуть в их дочь гораздо больше сухарей и домашнего ежевичного джема, чем та способна съесть.
– Подгузники в красной сумке, а его одежда в рюкзаке… – сообщила Сесилия уже полусонным голосом, натягивая на себя одеяло.
В течение последующего часа Мартин получал подробнейший отчёт о делах и заботах семейства Викнер. Ларс приедет только через месяц, не может оставить работу. Ему очень многое нужно сделать, поскольку почти все его коллеги некомпетентны и/или тайные алкоголики. Петер взял летнюю подработку врача-стажёра и уже снискал благосклонность старшей медсестры. Вера уехала учить язык в Италию, где на неё очень быстро вышло модельное агентство, и она теперь должна сняться в рекламе какой-то модной марки одежды, Ингер забыла какой. Потом раздалось фырканье мопеда, и во двор въехал Эммануил Викнер с пакетами из супермаркета в люльке, уже через минуту он появился на кухне.
– Привет, – сказал он.
За последние пару лет Эммануил очень вытянулся и начал сутулиться, как бы извиняясь за новые сантиметры. Волосы собраны в конский хвост, он проколол одно ухо и обзавёлся серьгой. Всё это Мартин заметил ещё на присланной фотографии с выпускного, но, сопоставив нынешнего сгорбленного подростка с тем молодым человеком в костюме, Мартин сделал вывод, что на снимке Эммануил Викнер выглядит лучше, чем в жизни. Там он был совсем другим, с решительным подбородком и прямым взглядом. А в реальности складывалось впечатление, что ему всё время хочется спрятаться. У него подворачивались ноги, подрагивали руки, бегал взгляд. От него слегка несло по́том, а футболка с названием группы, которое Мартин явно слышал, но не помнил, в каком стиле они играют, была явно несвежей.
Из сада прибежала Ракель, обняла Эммануила и, посмотрев на его майку, спросила:
– Что означает «нирвана»?
– Это высшая цель буддизма, – серьёзно ответил ей дядя. – Это означает прекращение перерождений и постижение всего сущего.
– Ясно, – сказала Ракель без особого интереса. Вопросы о значении того или иного слова, как подозревал Мартин, Ракель задавала, чтобы собеседник понял, что она умеет читать и внимательно слушать.
– А ещё это американская рок-группа, которую не любит моя мама.
– Эммануил, ты не прав. Я их не «не люблю». Я просто не считаю их… так сказать, хорошими музыкантами. Я считаю, что они, как там они называются, не умеют петь. Я считаю, что у них нездоровое отношение к наркотикам.
– Мама опасается, что я могу пристраститься к дряни, – сказал Эммануил Ракели.
– Что такое дрянь?
– Это наркотик.
– Эммануил, я действительно не считаю… – начала Ингер, но её прервал истошный младенческий крик.
Они с облегчением удостоверились, что успокоительный репертуар Ингрид (покачать, попробовать покормить из бутылочки, поменять подгузник) неэффективен. Поначалу Элис вёл себя так тихо, что их, похоже, сначала заподозрили в преувеличении масштаба катастрофы.
– Я покатаю его в коляске, – сказал Мартин, – чтобы мы не мешали Сесилии.
Ингер уверяла, что в этом нет необходимости, она может сделать это сама. Мартин по инерции пытался настаивать.
– И как вы с ума не сошли, – сказал Эммануил, когда они скрылись из вида. – Честно говоря, я иногда задумываюсь, зачем люди вообще заводят детей. Это же постоянное балансирование на грани безумия.
– Всё не так страшно, – вздохнул Мартин.
– Полагаю, это эволюция, – сказал Эммануил. – Продолжение рода и так далее.
– Что такое эволюция? – спросила Ракель.
Сесилия проспала шестнадцать часов.