Лидия Раевская – Взрослые игрушки (страница 8)

У мамы большой живот, который иногда шевелится. По вечерам мне разрешают его погладить и послушать. Вот мама мне не верит, а я правда слышу как внутри живота кто-то икает. У меня скоро будет братик. Или сестрёнка. Лучше б, конечно, братик. Он тогда не будет в мои куклы играть, у него другие будут игрушки. Солдатики, машины и, может быть, пистолет с пистонами. Я всегда такой хотела, но мне почему-то дарят только кукол. А пистолет, говорят, надо только мальчикам дарить. Вот будет у меня братик, купят ему пистолет, а я буду у него просить разрешения пострелять. Чтоб дымок такой вкусный был. Я иногда на улице ленточки от пистонов нахожу, и собираю. Их ещё нюхать можно, они дымком пахнут вкусно.

А дедушка с бабушкой ругались совсем не так как дядя Федя с тётей Светой. «Дурень старый, – говорит бабушка, – куда ты размахнулся? Шифер, кирпич, утеплитель… Участок поднимать нужно, там вода по пояс. Песок возить надо прежде. Пять-шесть машин. А потом уже о шифере думать, бестолковка». А дедушка, выписывая на листе бумаги какие-то синие закорюки, бранился: «Обожди. Куда ты лезешь со своими советами? Я сам знаю про песок, не надо меня учить. Что ты вообще подглядываешь, а? Встанет за спиной, и вот смотрит, смотрит… Я для себя пишу, тебе не понять». «Ну-ну, – смеётся бабушка, – давай, пиши, писатель. Ничего тебе не скажу больше. Ты только во-о-о-ту строчку вычеркни. Которая: «Топор – пять штук». Дровосек лысый». Дедушка хмурится, потом тоже как засмеётся, и бабушку по руке гладит: «Лысина – это у меня из-за тебя. Шутка ли, почти сорок лет с тобой прожил. У меня даже нога деревянная».

Это дед обманывает, конечно. Или шутит. Мы же все знаем, что ногу он на войне оставил. Зачем войне дедушкина нога нужна – не знаю. Но нет у деда ноги. Есть такая ненастоящая, кожаная, с железяками. Она скрипит. Дед её дома за шторой прячет, а сам на костылях прыгает, да так ловко. Я один раз ногу за шторой увидела – испугалась. Маленькая ещё была, глупая. Сейчас-то я знаю, что это игрушечная нога, её бояться не нужно. Это дед с войной поменялся так. Он ей настоящую ногу отдал, а она ему – игрушечную, красивую. Хорошо поменялся. Такой ноги больше ни у кого нету. Наверное, деду все завидуют теперь. А он говорит, что эта нога у него из-за бабушки. Вот смешной! Думает, что я поверю.

В общем, нет у нас пока никакой дачи. Есть лес, озеро рядом есть, и маленький домик деревянный. Там тесно, и очень много вещей разных. Я там, например, старый половник нашла. Настоящий, не игрушечный. Я теперь из песка и воды кашу варю, и настоящим половником её зачерпываю. В домике мы с бабушкой спим, пока дедушка с моим папой опять что-то строят. Наверное, дачу. И вообще, вокруг все строят дачи. Через дорогу тоже что-то строят. И живут в палатке. Я никогда не была в палатке, а очень хотелось. Я бабушке сказала, а она меня за руку взяла, и сказала: «Ну, пойдём с соседями знакомиться. Там у них мальчик бегает, твой ровесник. Вот и будет тебе друг». И мы пошли к соседям. Они меня пустили в палатку, и ещё познакомили с Ванькой. Он мальчик, но у него нету пистолета с пистонами. Может, он ненастоящий мальчик? Надо у бабушки спросить. Но теперь у меня есть друг. Я показала ему свой половник, а он мне показал большой гвоздь. И сказал, что это не гвоздь, а костыль. Вот врун какой. А то как будто бы я не знаю, что такое костыль. У дедушки моего есть даже два костыля. Вот какой врун этот Ванька.

Мой дедушка когда-нибудь построит эту дачу, и мы сюда приедем с моим братиком, и с пистолетом. И я Ваньке пострелять не дам. Даже если очень попросит. Не дам, потому что врать нехорошо. Только, жалко, бабушка не доживёт до этого дня, когда дед построит дачу.

Она сама так сказала. А бабушка моя никогда не обманывает. Она хорошая, бабушка моя…

– Мам, смотри какое озеро! Почти как море!

– Андрюш, да где ж оно большое-то? Переплюнуть можно. Это и не озеро даже, а так, прудик.

– А купаться тут можно?

– Лучше не надо. Его лет двадцать никто не чистил. Бог его знает, что там на дне.

– А вот собачка плавает, смотри, мам! Во-о-о она плывёт!

– Где?

– Эх, мама, ничего ты не видишь. Глазки у тебя уже старенькие, наверное. Вот же она, собачка.

– И правда, собачка. Не заметила.

– Мам, а это собачка чейная или сама по себе.

– Нет такого слова в русском языке. Есть «чья-то»…

Что-то в голове щёлкнуло вдруг. Мысль оборвалась, так и не начавшись.

– Мам, ты чего?

– Ничего. Погляди, Андрюш, вон тот дядя на берегу рыбку ловит? Или просто сидит? У тебя глазки молодые, ты всё-всё видишь…

– Ловит, мам. У него и ведёрко рядом стоит. А можно подойти к нему тихонечко, посмотреть, сколько он рыбки наловил?

– Ну, давай подойдём, посмотрим. Если дядя не рассердиться. Посмотрим, и домой пойдём, обедать.

– А на обед у нас что?

– Не знаю, Дюш. Сегодня Машаня у нас кашеварит. Что она там приготовит – то и съедим.

Возвращаемся домой, на дачу. Огибая лесное озеро, по земляничной поляне. Долго идём. Сын землянику собирает, нанизывает ягоды на травинку, высунув от усердия язык.

– Не ешь ничего! – Кричу, и комара на руке прихлопываю, обедать не станешь. Машка тебе таких пистонов вставит.

Пистоны… Задумалась. Улыбнулась.

– Андрюш! – Рукой машу, к себе подзывая, – иди сюда. Не хочешь после обеда в город со мной сходить? Я газет хотела купить, и тебе игрушку какую-нибудь. Пистолет с пистонами хочешь?

– Неа. – Подбежал уже, и тут же на корточки опустился. – Мам, отойди, ты на таком месте ягодном стоишь. Купи мне лучше мяч футбольный.

– Хорошо.

Шаг в сторону делаю.

Улыбка почему-то пропала. Стекла с лица вниз, опустив уголки губ.

– Хватит, Андрей. Пойдём домой, Машка уже звонила, ругается.

Идём дальше. Вдоль шоссе. Мимо дачного посёлка «Салют». Это не наш посёлок, наш дальше. Мимо Ванькиного дома.

– Купаться ходили? – Ванькина жена, Татьяна, кричит из-за забора.

– Гуляли просто, землянику собирали. А Иван где?

– Да на рыбалку попёрся. Сашку взял, в машину сел, сказал, чтоб до вечера не ждали – и уехал.

– Жаль. Я б Андрюшку с ними отправила бы. Завтра он никуда не собирается?

– А кто ж его знает? Ты вечерком зайди к нам, договорись заранее.

– Спасибо, Тань.

– Да не за что. Вы заходите вечерком, с Андрюшкой. Дети поиграют, а мы посидим, потрещим. Ну и, того… – Татьяна понижает голос, и выразительно щёлкает себя пальцами по горлу.

Киваю.

– Зайдём. Да, сын?

– Нет. – Андрей упрямо опустил голову. – К Сашке не пойду. Он врун. Он говорит, что костыль – это такая хреновина, которую инвалиды себе подмышки суют как градусник. А костыль – это такой здоровенный гвоздь, которым шпалы на железной дороге прибивают. Вот зачем он врёт?

Прижимаю ладони к щекам, надавливаю пальцами на глаза, и шумно выдыхаю:

– Он не врёт, Дюш. И то, и другое – это всё костыль.

– Так не бывает.

– Бывает. Я тебе потом расскажу. А к Саше ты сегодня пойдёшь. Потому что я так сказала. Вопросы есть?

– Есть. Это с нашего участка горелым воняет?

– Мать твою, Маша! – Сорвалось. – Андрей, не слушай. Беги к нам, я догоню.

Сегодня обедаем макаронами с тушёнкой.

– Ура! Первого нет! – Радуется сын.

– Ну, ещё раз скажи, давай! Сто раз уже повторил! – Злится Машка.

– Сестра, из тебя повар как из нашей бабули космонавт Гагарин. Кстати, число сегодня какое?

– А какое?

– Тридцатое.

– Господи, Боже мой… – Машка вскакивает, бежит к буфету, достаёт две рюмки и початую бутылку коньяка.

– Маш, внутри оса дохлая плавает… – сын показывает пальцем на бутылку.

– Глазастый, блин. Всё-то он видит. Щас выловлю. Ты поел? Дуй на улицу. Нечего тебе тут сидеть, разговоры чужие слушать.

Молча смотрим в рюмки.

– Царствие тебе Небесное, бабушка…

– Царствие тебе Небесное…

Неуклюже, стесняясь, крестимся.

Пьём.

– Не хватает мне её, Маш… – я зубы сжала, и глаза крепко зажмурила.

– И мне. Так порой и тянет взять телефон – и номер её набрать… И просто спросить: «Бабуль, как ты там? А я вот в гости зайти хотела…» – Сестра всхлипывает.