Лидия Мищенко – Дочери человеческие (страница 5)

— Отчего тебе сегодня так весело, Ева? Что-нибудь случилось?

Но раз он ничего не видит и ничего не слышит, разве ему объяснишь? Она и сама толком не понимает, откуда пришла радость. Возможно, ее принесла старуха с темным лицом и распаренными руками, или ветер и солнце, или же птичьи стаи? Ева хитрила:

— Я люблю когда большая стирка.

Борух недоверчиво всматривался в ее оживленное лицо, потом махал рукой, отпуская Еву.

— Ева! — кричала Фрида. — Чтоб ты так ходила за моей смертью: пошла да сгинула!

Она спросила у Фриды:

— Кто эта старуха?

По губам Фриды зазмеилась усмешка:

— Ты не знаешь? Бабка того слесаря… Русета.

Так познакомилась Ева с матерью матери Саввы. А вечером забежал и он, Савва. Ева увидела его, когда он уже стоял рядом с бабушкой. Он что-то говорил, а старая женщина, слушая, кивала головой в темном платке. Ее красные руки висели вдоль тела.

Когда Савва направился к воротам, Ева, отводя в сторону мокрые полотнища простынь, вышла навстречу. Увидев ее, он почему-то удивился, словно ему было непонятно, как она могла очутиться здесь, в этом дворе, завешанном сохнущим бельем. Ей хотелось сказать, что она знает о смерти его матери, что она понимает и разделяет его горе и горе его бабушки. Но не все умеют говорить слова утешения. Не умела говорить их и Ева.

— Теперь я знаю вашу бабушку, Савва.

Он кивнул, все еще глядя на Еву с удивлением.

— У вас хорошая бабушка.

Он нахмурился, потому что не понимал Еву. Ему показалось, что она расхваливает бабушку как хорошую прачку. Он невольно оглядел двор, завешанный бельем, и отвернулся.

— Рад слышать, что вы довольны, — не без сарказма проговорил он.

Савва уже уходил, когда Ева торопливо проговорила вслед:

— Я знаю… она — мама вашей мамы. Я знаю. Савва…

Он оглянулся на девушку и увидел, что она плачет. Ее лицо исказила гримаса, широко открытые черные глаза были полны слез, и они щедро катились по смуглым щекам. Он растерянно шагнул к ней:

— Что вы?! Что с вами?

— У нашей Евы доброе сердце, — прозвучал насмешливый голос Фриды. — Ей нашлось дело до вашей покойной мамы.

Фрида стояла в двух шагах, сузив подслеповатые глаза, но ее лицо было бесстрастным, как лицо идола.

Через неделю стирка была закончена, белье, высушенное и выглаженное, разложено по ящикам комодов. Расплачиваясь с прачкой, Фрида объявила, что чаевые на этот раз платить не намерена: она находит, что белье получилось недостаточной белизны, а скатерти плохо накрахмалены.

— Вы пожалели свои руки, Александра.

Старая бабушка Саввы посмотрела на свои руки со стертыми до мяса ногтями, тихо ответила:

— Воля ваша.

Вечером в дом Боруха пришли Мотл и Сарра: они были приглашены на вечерний чай. Фрида провела их в гостиную, где уже сидел в кресле Борух, и, провозгласив:

— Вот ваши родственники, реб Борух! — тотчас же удалилась, всей своей спиной выражая неодобрение.

На Мотле был его праздничный сюртук, волосы он напомадил, но от страшного смущения так горбился, что воротник сюртука налезал ему на уши, как хомут. На плечах Сарры была новая шаль, — ее одолжила ради такого случая Роза. Сарра держалась с большей свободой. Что бы люди ни говорили, но Борух был ее двоюродным дядей, а это не такое уж дальнее родство, особенно если учесть, что родство идет по мужской линии. Подумать только: ее отец и реб Борух были двоюродными братьями! Ее дедушка был родным братом отца реба Боруха. Это ли не близкое родство? Поэтому Сарра, обращаясь к Боруху, позволяла себе называть его дядей.

— Довольны ли вы нашей Евой, дядя?

Реб Борух жевал губами и молчал. Вместо него ответила Фрида, которая умела появляться при разговоре, как черт из-под половицы:

— Были бы вы довольны своей дочерью, а что до реба Боруха…

Сарра с тревогой перевела взгляд с Фриды на Еву, потом опять на Фриду.

— О чем вы говорите, Фрида? — Сарра выпрямилась, пытаясь выглядеть более внушительно. — Меня интересует мнение моего дяди Боруха. Разве я спрашиваю ваше мнение, Фрида?

— Вы не спрашивали, — подчеркнуто ответила Фрида, и ее губы сложились в улыбку столь недвусмысленную, что даже недогадливый Мотл и тот поежился. — Но я тоже могу иметь свое мнение о вашей Еве.

Сарра глотнула.

— Вы хотите сказать что-то плохое, Фрида?

— Я ничего не скажу, потому что вам мое мнение не интересно. — Фрида повернулась к Боруху: — Можете пройти в столовую, хозяин, стол накрыт.

Но Борух продолжал сидеть в кресле, он с любопытством следил за поединком женщин. Его взгляд то и дело обращался на безучастно молчавшую Еву. Мотл боролся со своими руками: он не знал, куда их пристроить, пока не догадался зажать между коленями. Он плохо понимал причину волнения Сарры, но то, что она волнуется, он хорошо видел, — недаром же они прожили вместе двадцать пять лет.

— Я не буду с вами спорить, Фрида, — примирительно произнесла Сарра, — мы не за тем пришли сюда. Но я могу одно сказать: у нашей Евы доброе сердце.

И тут Фриде изменила ее выдержка: она фыркнула. Ее фырканье было столь красноречиво, что не оставляло никаких сомнений. Даже Мотл, тугодум Мотл, и тот понял, что фырканье означает крайнюю меру насмешки и презрения. Мотл повернулся к Еве, и в его взгляде появились сочувствие и понимание. Мотл хорошо знал, что такое человеческая ненависть, рожденная завистью.

— Вы не верите, что у Евы доброе сердце? — упавшим голосом спросила Сарра.

— У нее  с л и ш к о м  доброе сердце, — саркастически ответствовала Фрида. — Оно у нее болит не только по молодому Русету, но даже по его покойной маме и по его бабке, нашей прачке! Такое у нее доброе сердце.

— Кто этот молодой Русет? — Сарра с тревогой обернулась к дочери. — Ева, ты слышишь, о чем говорит эта Фрида? Кто этот молодой Русет?! Ты слышал, Мотл, что позволяют говорить о твоей дочери?

В крайнем волнении Сарра приподнялась со стула, забыв придержать шаль, и она свалилась с плеч, открыв заштопанный рукав платья.

— Это слесарь, мама, — спокойно ответила Ева.

При звуке ее голоса старый Борух встрепенулся, зорко, не по-стариковски метнул в нее взгляд.

— Да, это слесарь, — визгливый голос Фриды ввинчивался в уши Сарры. — И он не еврей, он молдаванин. Этот Русет не иначе, как коммунист, голытьба! И вот он нравится вашей дочери.

— У нее есть жених, — Сарра пыталась говорить с достоинством, но волнение перехватило горло, и Сарре пришлось откашляться. — Вы, кажется, забыли, что у нашей Евы есть жених!

— И ваш жених тоже голытьба! — отпарировала Фрида. — Вы думаете, этому самому Науму нравится ваша Ева? Как бы не так! Он сохнет по Мейеровой Эттли.

Сарра взвизгнула и подскочила к Фриде. Но ее остановил звучный голос Евы:

— Мама, это правда.

Сарра медленно, будто подшибленная, повернулась в сторону дочери. Ей все еще казалось, что она ослышалась.

— Это правда, — твердо повторила Ева, — Науму нравится Эттли.

— Эттли?.. Мейерова Эттли… Эта индюшка?! Я не хочу сказать, какой будет эта самая Эттли через десять лет, но вы только посмотрите на ее мать! Вы посмотрите на этот курдюк с салом, и вам станет ясно, что будет с индюшкой Эттли через десять лет. — Сарра уперла руки в бока и вскинула голову. — Яблоко от яблони далеко не откатится!

От возмущения Сарра даже похорошела, и Мотл неожиданно вспомнил, какой красавицей была его жена в молодости. Она даже сейчас не уродина, что и говорить. Он посмотрел на жену с одобрением и даже робко пробормотал что-то вроде: «Твоя правда». И тогда Ева не без юмора заметила:

— Об этом надо сказать Науму, мама.

— Науму? — Голос Сарры потерял уверенность. — Зачем мне это говорить Науму? Он твой жених, и женится он на тебе. Он ведь хочет жениться на тебе, а не на Эттли.

— Мне кажется, ему скорее хотелось бы жениться на Эттли, — спокойно сказала Ева.

— Он женится на тебе!

— Да, — согласилась Ева, — потому что он надеется на приданое.

— Вы слышите, реб Борух? — Фрида даже подбоченилась.

Но Ева, словно не слышавшая реплики Фриды, продолжала:

— Он думает, что я стану наследницей реба Боруха. Ему хочется иметь свою лавку.

И тут раздалось хрюканье: так отреагировал на слова Евы старый Борух.