Лидия Гинзбург – Записки блокадного человека (страница 56)

Он неспособен к выработке больших связных концепций (то, чем держится чувство самости Гриши, Оттера), поэтому его внутренняя потребность непрерывно реализуется рядом разрозненных актов. В них проявляется изящество и внутренняя свобода, содержание же их безразлично, случайно, предвидеть его невозможно. Это различная мелочь идей, они возникают по любому поводу и исчезают бесследно. Так же строятся сейчас и его работы – на одной мелкой идее (вернее, интеллектуальной выдумке), с помощью стилистического изящества доведенной до многозначительности.

(Во время прений) Бм.: простите, я позволю себе вмешаться. Только несколько слов – виньеткой (изящество).

(На улице): Наш директор парит в облаках, а замдиректора проносится в виде метеора. Поэтому уже никто ничего не понимает. И Шаргородский прибегает ко мне, чтобы помочь ему разобрать загадочную телеграмму Пиксанова.

Бялый: что за телеграмма?

– А телеграмма такая: согласен приехать 20-го прочесть доклад «Деятельность академика Пыпина». Обеспечьте питание.

– Это что же, к юбилейной сессии?

– В том-то и загадка. Если это 20 апреля, то кому нужен 20 апреля академик Пыпин. А если это 20 мая, то зачем об этом сообщать сейчас.

Бм.: Очень просто. Он хочет приехать сейчас. И чтобы его обеспечили питанием до 20 мая. Как вы не понимаете?

– Очень возможно.

Это типично. Непрерывное ироничное обыгрывание ведомственной схемы, которая в то же время занимает и беспокоит. Например, в данном случае приезд Пиксанова напостоянно грозит некоторым оттеснением Бм. от кормила власти. В этом эмоциональная подоплека разговора. Непосредственно он направлен на высмеивание ведомственных форм (я выше этого, я не стал чиновником); в более глубоком пласте он направлен против недостойного соперника.

– Пришло время (в литературе, в науке) бить стекла…

– Одно из двух: либо надо бить стекла, либо проходить в члены-корреспонденты.

– Дело даже не в этом. Теперь не время бить стекла. Просто даже нельзя бить стекла, потому что никак нельзя бить их отсюда и досюда.

У меня ведь тоже от времен Института осталась эта смешная привычка стесняться бюрократических форм. С Бм. мы так и разговариваем. С той разницей, что я понимаю, чего это стоит, он же действительно утешается. Иногда такие привычки подводят. Когда Скрипиль был ученым секретарем, он просил меня как-то представить отчет.

Я: Послезавтра я вам принесу эту штуку.

Скр.: Это не штука, это отчет.

Ср. разговор с Бм.

Подчищая трехлетний производственный план, окликаю его:

– Бм.!

– (Заглядывает через плечо): Опять кварталы!

– Это уже на все три года.

– Господи! Хоть бы уж сразу на всю жизнь потребовали.

– Не выходит. Ведь неизвестно, сколько проживешь, и потому нельзя высчитать количество кварталов. Очевидно, нужна будет Ваша виза. Как Вы хотите, Бм., сейчас прочитать или когда перепечатают?

– Это, вероятно, не принадлежит к числу ваших произведений, которые представляют для меня глубокий научный интерес…

– Отнюдь.

– В таком случае я вам прямо скажу. Я не буду это читать ни сейчас, ни на машинке. Если потребуют – подпишу, не читая. Подпишу и с плеч долой!

Это все то же, но в каком-то уж очень откровенном виде. Навязчиво откровенном. Торопится, даже грубовато торопится сделать заявку на внутреннюю свободу. Может быть, это соотносится с тем, что как раз в этот день, в эти часы он мучительно ждал ордена. Как раз должна была появиться «Правда» с его буквой, одной из последних алфавита.

Честолюбие – это систематическая волеустремленность, целенаправленность, и потому в каждом данном случае его содержание и его форма определяются из предложенных целей. Только душевнобольные или подростки предаются честолюбивым мечтам вообще безо всяких ограничений. Я завоюю мир, я стану великим поэтом и т. д. Люди, включенные в действительность со всеми ее условиями, направляют свое честолюбие всегда на относительно достижимые для них цели. Это положение обратимо, то есть можно, например, искусственно, экспериментально открыть перед человеком поприще и направить его честолюбие по новому руслу. Осуществимость цели или хотя бы иллюзия этой осуществимости – вот определяющее условие. Поэтому первый самомалейший шаг в направлении к этой цели сразу так раздразнивает страсти. Поэтому неудачливый честолюбец где-нибудь en retraite может силою воли, других интересов или просто отупенья приглушить в себе вожделения. Но стоит только мелькнуть тени случайного успеха, и все вспыхивает опять с новой силой. Неверно, что Бм. изменился, переродился неузнаваемо по сравнению с тем, чем он был 15 лет тому назад. Просто перед его честолюбивыми вожделениями открылись новые возможности и цели, о которых 15 лет тому назад и подумать было бы дико (например, ордена). Гениальный рецепт А. Толстого («Повесить Станислава…»).

В Институте высиживают полагающиеся два часа люди разных категорий: Бм. сидит за столом, нервно улыбаясь и нервно пошевеливая какой-то предмет. Он в состоянии полуудовлетворенном. С одной стороны, награда, а с другой стороны, на банкет не пустили. Не получив ничего, можно замкнуться в гордом и насмешливом равнодушии, но раз попав в иерархический механизм, этого уже нельзя. Иерархическое ощущение, особенно в беспокойной и неустойчивой обстановке, это непрестанное ощущение двустороннего нажима. Снизу вас вздымает наверх, а сверху опять жмет и отбрасывает вниз. Не успев вздымнуться, вы сразу стукаетесь головой о потолок. Относительного душевного спокойствия можно достигнуть только в условиях давно устоявшегося, введенного в прочные рамки бюрократического бытия. Эти же молодые бюрократы в 58 лет, вроде Бм., ходят совершенно издерганные. Их нервы еще не привыкли к вечной двойственности иерархического жизнеощущения: восторг продвижения и уязвленность тем, что другой продвинулся дальше. Вечно чередующееся, изменяющееся ощущение. На вокзал взяли, чем он обошел многих других, а на банкет не взяли, а ведь он самый замечательный. Хорошо знать это и плевать, но наплевательская позиция уже навсегда потеряна.

Итак, Бм. сидит недоудовлетворенный и беспокойный при обычной своей огромной внешней выдержке. Отец Василий, обычно неудовлетворенный и злобствующий, на этот раз удовлетворен, он член сессии. В-третьих, сидит явно и откровенно честно неудовлетворенный Мейлах, который ничего не получил и которого никуда не взяли. Его поведение в этом деле самое честное, он искони шел по иерархической линии, и ему нечего скрывать. В-четвертых, сидят интеллигенты, которые отчасти аспирированы, отчасти не аспирированы (в разных градациях), но которые во всяком случае в этом деле могут позволить себе позицию наблюдателей, полузавистливых-полунасмешливых. Вообще все очень отчетливо делятся на награжденных и не награжденных, шире – на получивших и не получивших – последние естественно склонны к отрицанию и скептицизму. Но любопытные формы и то и другое принимает у интеллигентов. Над интеллигенцией тяготеет не до конца вытравленное наследие навыков; они поддерживаются общением с классической литературой, которая новыми воспринимается как нечто замечательное, но не имеющее отношения к жизненной практике, а у старых (даже относительно старых) именно все время будит навыки. Они не могут не понимать, что теперь это уже то же самое и что их поведение неприлично. Таким образом, у них два противоречивых начала: одно – неудержимый восторг, соответствующий их реальной функции и ситуации чиновников; другое – насмешка (над собой смеетесь…), соответствующая их фиктивной (призрачной) функции интеллигентов с ее фиктивными традициями. Причем это начало поддерживается профессиональной необходимостью и привычкой все время умиляться по поводу традиций, как раз запрещающих этот восторг. Не следует также забывать, что второе начало несет в себе столь дорогое для человека переживание собственного морального превосходства.

Возобладание того или иного начала происходит в зависимости от принадлежности человека к получившим или неполучившим.

Последние громко возмущаются и смеются по поводу падения нравов. Матвей рассказывает, что он заходил в Филармонию на заседание (показывая, что это ему доступно). – А какие там были доклады? – Какие там доклады! Кого интересуют доклады! Все только считают, у кого больше орденов, и заняты только этим.

Мтв. в свое время бурно переживал свои награды, по общему мнению – бурнее даже, чем это принято. Он и сейчас никогда не расстается с ленточками. Но в данный момент он принадлежит к неполучившим и к тем, кого другие обогнали. В зависимости от ситуации (ср. власть ситуации над интеллектуально-эгоистическим человеком) он тогда искренне предавался первому началу, теперь искренне предается второму, и в том и в другом черпая удовлетворение. Конечно, будь его воля, он выбрал бы первое.

Сложнее положение получивших, ведь и над ними тяготеет второе начало, хотя бы в силу их призрачной функции, с которой они и психологически не хотят расстаться. Но понятно, что реальная ситуация со всеми ее психологическими последствиями перевешивает фиктивную. При первой неудаче они быстро перебрасываются в лагерь насмешливых; при удачах они испытывают восторг и в то же время стыдливо хихикают. Они прибегают к бессмысленной иронии (по поводу чего?) или к трепу, чтобы обеспечить себе оттенок свободы или превосходства над этим.