Лидия Гинзбург – Записки блокадного человека (страница 49)

– А что будет зимой?

– Ой, зимой я не знаю. Мне хотелось бы две вещи, чтобы было зимой. Чтобы мы остались на месте и чтобы нам было тепло. Но не знаю, будет ли это. А тебе бы что хотелось? Я знаю, что тебе бы хотелось. И я тоже этого хочу. Сплавить меня. Мне это не нужно. Но ты против меня раздражен, и это понятно, ты ради меня приносишь колоссальные жертвы.

Ну вот – немного подмету – и все в порядке. Суп будет. Только жалко, если там будет хороший, пропускать. Мы покупаем по коммерческим ценам и платим такие деньги. А там питание даровое. Ах, вчера был суп чудесный. Я так соскучилась по картошке. И она мягкая была. Только мне не хотелось бы, чтобы ты таскался с супом.

– Все-таки тебе в Москве было бы лучше.

– Ой, оставь. Потом я вечно думала бы о тебе. Ты скажешь, что это притворство. Но мне все равно, что ты скажешь. Я бы очень скучала по тебе, несмотря на все несправедливости. Несправедливость состоит в том, что я не виновата в том, что являюсь тебе помехой.

– А, да ну тебя. Никогда бы лучше не питалась. Не надо мне лучше питаться. Завтра получим молочко. Сколько?

– Полтора литра.

– Всегда нас немножко обижают.

– Обижают – нет.

– Я что-то стала равнодушна. Я только одно – когда ты говоришь, что ты еле тащишь ноги… Это меня пугает. А ко всему остальному притупилась. У тебя переменилась, совершенно другая фигура. Во-первых, ты стал стройный. Весь этот горб был чисто жировой. А я думала оттого, что ты всегда за письменным столом. Во-первых, при очень толстом корпусе; ненормально – у тебя были очень тонкие руки и ноги, это было некрасиво. А теперь корпус стал тонкий, а руки и ноги как будто пополнели. Только мне обидно, что ты коричневый костюм все таскаешь. Если бы был Макогоненко, я была бы спокойнее. Он все-таки обещал дать комнату, перевести нас на два месяца. А этот в этом отношении недоступный. Они все поверили вот весной – и проворонили.

– Нет, навряд ли. До сих пор не попадало. Я не думаю, что теперь попадет. В особенности, если нас перетащат в третий этаж или во второй.

– Но жалко – я так просушила эту комнатку. Я так экономлю дрова. И ухаживаю за печечкой. За ними надо ухаживать. Я ее два раза в день щеткой с мылом тру.

Я, когда закрываю глаза, мне все представляется мостик, который мы переходили. И я все не могу вспомнить, где – в Затуленье или у Вити. Теперь я вспомнила, в Затуленье. Помнишь, там был такой милый мостик.

Как они все-таки возились с этой дачей. Все деньги вложили. А теперь не знаю – будет она их, или ее заберут. Так мне жалко, что ты ее и не повидал. Н. так скорбела об этом, я даже удивляюсь. И я тоже. Почему, почему ваш не едет; неужели ему не интересно.

Бежали утром на огород, сами выкапывали картошку. Это была моя обязанность приготовлять картошку к завтраку. А грибы лежали исключительно на мне. Я и Н. Ну, Н. приготовлял огромные количества на зиму. А я так, немного, чтобы подкрепиться. Побежали в сад, набрали корзину грибов. Там чудные грибы – красные, подберезники. Но бывали и дни, когда мы с Н. оставались вдвоем и сидели на одной картошке и огурцах.

– Ну, сейчас я бы посидел на картошке и огурцах.

– Да, еще молоком запивали. Какое там чудное молоко. Я с удовольствием думаю о завтрашнем молоке. Ты принесешь кашу. Если бы был желатин, можно было бы желе сделать. В магазине дают лучшее молоко. Там – всегда с кислицей. Вчера дали много каши. Я заметила, когда ему даешь большую банку, он дает больше. А можно так – если они будут давать зелень или что-нибудь, это обременительно – оставить банку для керосина там. И взять на следующий день. Это можно.

Разговор с Н.Л

Целеустремленно разговорная ситуация. Предрешенная тема – Т. и ее состояние, посетитель специально заходит узнать об этом. Но в то же время Н.Л. больна, так что к ситуации прибавляется навещение больного со всеми вытекающими обязательствами.

1. Предрешенная тема. Она такова, что ее неудобно откладывать, а надо пропустить сразу. До этого допустима и даже нужна только интродукция, касающаяся состояния здоровья самой Н.Л.

– Я звонил, мне сказали, что вы на бюллетене.

– Да, со вчерашнего дня, хотя больна уже, собственно, давно.

– Что такое?

– Кто его знает. 38, 6.

– Ого!

– Вы знаете, что с Т. (Дальше уже откладывать нельзя.)

– Да. Я и зашел…

Начинается подробный рассказ о новых осложнениях.

Расспросы посетителя, соболезнования (выполнение своей функции). Личная тема Н.Л. в этом секторе разговора – сфера ее деятельности и интереса; к ней все ходят, она в центре этого дела. Кроме того, это сфера моральной реализации, ибо у нее позиция великодушия, женщина, собирающаяся в дальнейшем жертвовать собой, без единой жалобы по этому поводу. Все это знают, интересуются очередным актом этой драмы – сюжетная ситуация. Этот раздел разговора пронизан для нее всякими подразумеваниями.

Он иссякает (потом, конечно, всплывает все время, но уже отрывочно), и приходится искать переходов для выполнения своих посетительских функций.

Проходят одна за другой все классические разговорные формулы.

Об общих знакомых.

Одна линия разговора об общих знакомых ответвляется от предрешенной темы. Подыскивая переход по этой линии, посетитель приходит к Борису Бухштабу по трем ассоциативным импульсам: общий знакомый, которых у них немного, получил от него письмо (удобный зачин); ассоциация с Т., которой Б.Б. написал письмо, возможность развития по этой линии разговора.

– Получил на днях письмо от Б. – Н.Л. тотчас же сообщает о трогательном впечатлении от письма Б. на Т. (вот настоящее дружеское письмо, оно меня поддержало…). Это имманентно-ассоциативная реплика, но в то же время имеющая интерес, так как примыкает ко всему трагическому комплексу, в котором Н.Л. играет активную и благородную роль. Далее от Б. ответвляется тема уехавших-возвращающихся как всеобще личная. Посетитель: у него очень трудное положение с возвращением, в котором он сам не отдает себе отчета. Обе стороны заинтересованы в продолжении этой темы. Она развивается по всем трафаретам: превосходство над ними и правильность своего поведения (ничего нет хуже бездомности). Мы тут больше страдали, но страдали трагичнее, возвышеннее, не так унизительно.

– Ну да, но оставаться это была лотерея, вот Т… (подчеркивает драматизм своей ситуации).

– А вы думаете, Т. уцелела бы, если бы уехала?

О тяжелом положении эвакуированных сотрудников Публичной библиотеки. Параллельно раздражение и опасение, что они, не страдавши, займут места.

– А некоторые приехали очень благополучные. Рассказ о том, что невозможно ничего заказать в пошивочной мастерской (она уже четыре раза напрасно ходила), потому что все захватили возвращенцы. Говорят, мы так обносились, что невозможно. Но у всех какие-то обрезы.

– Ну это жены ответственных работников, а вообще их положение было ужасно.

– Да. Разные случаи.

Сразу вступает полярная тенденция к утверждению своего бытового превосходства.

У Н.Л. есть основная травма, определяющая очень многое в разговоре. Это травма избалованной когда-то женщины, которая очень резко, без переходов, потеряла женскую привлекательность. Она проходит теперь через мучительный период привыкания к тому, что на нее не обращают внимания. Позиция гордости; никаких ламентаций; напротив того, предупреждение и пресечение всякой жалости. Легче (потому что трагичнее, ценность трагического) оформить это как катастрофическое следствие пережитого, а не как постарение. Подчеркивание психических и физических разрушений. Те, уехавшие, не испытавшие этого, конечно, могли сохраниться. Переход в этом направлении от темы (утверждение превосходства) об их непонимании.

– N. (приехавший) говорит мне о знакомой даме: Она тут ничуть не изменилась, даже поправилась. Потом оказывается, она работала подавальщицей в какой-то офицерской столовой. Можете себе представить! Я ему говорю – так вы бы с этого начали. Что ж удивительного. – Он говорит: Да, но ведь не всякая бы пошла. Представляете себе, не всякая бы пошла тогда в такую столовую! Конечно, они ничего не понимают.

Явная тема тут анекдот об их непонимании (тоже лично окрашенный); скрытая, более существенная тема, тема своей основной травмы. Подразумевается: разве мы могли сохранить привлекательность. Вот кто ее сохранил, не говоря уж о всяких работницах прилавка вульгарных, без всяких запросов. А наша судьба трагична (в этом самоутверждение).

Второй разговор об общих знакомых остается в более тесных пределах. Посетитель подымает его в качестве чистого перехода. Р. – сослуживица Н.Л., значит, дело более или менее верное.

– Ну, как Р. (поживает), видели ее в последние дни?

Тема прекрасно прививается. Она возникает вне личного плана. Для посетителя это чистая возможность и ассоциация. Но для Н.Л. она тут же подвергается личному окрашиванию.

К Р. у нее отношение неспокойное. Обе эти женщины, говоря друг о друге с большой симпатией, всегда друг друга жалеют. Р. – спокойно, с обычным чувством превосходства (одинокая женщина с ребенком, трудная жизнь, потеряла два передних зуба). Н.Л. – неспокойно. Жизненное положение Р. должно ее унижать – женщина, сохранившая обаяние, у которой муж, «интересный мужчина» и человек с большим положением (высокое начальство Н.Л.) и т. д. Есть любовник, они влюблены оба. Приятно ее жалеть – бедняжка Р., она так плохо себя чувствует, такая беспомощная, осложнения на работе, не знаю, удастся ли ей и дальше приходить через день и на три часа. – Н.Л. канцеляристка, хотя, казалось бы, и она могла бы быть переводчицей. (Р. это, конечно, удается – муж.)