Лидия Гинзбург – Записки блокадного человека (страница 35)

В соседней комнате Р. Донжуанство как талант и главный интерес всей жизни. У настоящего «высокого» Дон Жуана – всегда какой-нибудь идеал, который оправдывает его поведение своей недостижимостью. У Р. заведомо (хотя бессознательно) недостижимый для нее идеал семейственного благолепия. Гуманитарные интересы, способности, иллюзии, созданные легкостями институтского успеха. Отсюда – уверенность в своем научном призвании, внутренне нужная как признак мужественного начала, которое она в себе постулирует, но которого нет на самом деле. Донжуанство всю жизнь служило оправдательным понятием для интеллектуальной праздности и бесплодности. Это для прошлого, для настоящего – дистрофия.

Подумай, теперъ-то (когда, по ее мнению, возраст, состояние здоровья и психическое состояние исключают уже донжуанство) можно было бы работать, и вместо того паутина в мозгу…

Как, собственно, работать?

Как угодно. Книги писать…

Как работать – Р. не задумывается. Это наивность человека, который дожил до пятидесяти лет, ничего не писав, кроме ученических работ, и думает, что можно вдруг начать писать книги (научные). Аберрация происходит от того, что Р. всегда казалось, что она продолжает оставаться потенциальным ученым, как это было задумано. И только временные обстоятельства (романы, болезни, служба) каждый раз мешают. Теперь новое превосходное оправдательное понятие – дистрофия. Человек готов признать себя несостоявшимся в этой области, но не несостоятельным. Большая жизненная цепкость.

Приятны служебные успехи. Хотя как человек интеллигентски-вольнодумной и формалистской закваски принуждена говорить об этом с иронией и небрежностью. Не к тому была предназначена. Но с мотивировкой смешного случая рассказывает, как библиотечная девушка, откомандированная в райсовет, ходит там и говорит: когда вы дадите комнату моей начальнице. Всем там ужасно надоела. Фраза с начальницей повторяется два раза.

То же оправдательное понятие пригодилось и для безответственности. Это как с научной работой. Было задумано, что она должна поддерживать любимых (атрибут мужественности). Но на практике, по полному неумению Р. зарабатывать, по врожденному аристократизму, умеющему соединять нищету с избалованностью, получалось наоборот. И это тоже рассматривалось как временное и случайное обстоятельство.

А тут вот осиротел ребенок, служивший некогда предметом отчаянной борьбы и раздора. По естественному человеческому движению тут и надо было взять на себя неслагаемую ответственность. Р. даже не интересуется тем, где ребенок и что. Не интересуется, потому что проявление интереса грозило окончиться необходимостью принять ответственность. Оправдание – есть.

Для меня – это двухлетнее существо. Для нее я – ничего. И все-таки это мой долг перед памятью. Но что я могла тогда. Сама умирала. Бесполезно было спрашивать. А теперь поздно к ним обращаться. Но ты все-таки узнай, как и что, пожалуйста.

В страшный год обнаружилась чрезвычайная воля к жизни. Р. оказалась из тех, кто работал над сохранением себя с интересом и методически.

На этом разошлись с Н. Оказалось, что это не семья, и потому можно было уделять, но не обязательно делить. Оставались при своих карточках. А на этом пути для отношений не было спасения. Это неуклонно вело к обвинениям тяжким и грязным, высказанным или невысказанным – все равно. У Р. сказались целой жизнью выработанные привычки избалованности и эгоизма. А главное, привычка к материальной неответственности за любимого человека. Впрочем, на продовольственное основание разрыва были надстроены еще приличные психологические противоречия, довоенные счеты ревности и т. п., которые помогали сохранить свою карточку для себя.

Н. вынесла из всего этого граничащее с ненавистью раздражение. Отдельные фразы, направленные во врага.

Что Тат.? – Ничего. Не знаю, когда вы ее застанете. Она, кажется, очень занята своим рационом. («Кажется» – это значит – мы разошлись, не знаю подробностей ее жизни.)

Никто из нашей семьи так уж особенно не цеплялся за жизнь… (кивок на врага).

Воспоминания о первых тревогах. Смешные рассказы о том, как они все себя легкомысленно вели. Покойный муж, с которым разошлась ради Р., «кричал: „Тревога! Тревога!“ Однако садился в кухне обязательно под полкой, на которой стояла ступка с пестиком, и пил чай» и т. д. Только М. И. и Тат. При первом звуке были уже внизу, Ри. неслась по лестнице с палочкой.

Р. сказала бы об этом, что это было разумное отношение к делу, без всякой паники. Р. говорит: «Она презирает меня за то, что я „считаю талончики“. Я ей говорю „ты, может быть, можешь их не считать, когда у вас у всех усиленное питание“». Р. в свою очередь презирает Н. за то, что та не сумела себя как следует сохранить. В результате – что и требовалось – они испытывают друг перед другом свое превосходство. Одна как широкая натура над мелочной; другая как сильная духом (сопротивляемость) над слабой (слабость возбуждает нежность, только когда она связана с покровительством и сама ищет опоры).

Р. не скрывает грубой жалости: «Мне ее бесконечно жалко. Мне все равно, что у меня нет зубов, а что у нее нет зубов – жалко».

Человек, который может сказать это третьему, – уже совсем не любит, больше того – уже забыл, как любил.

Слава богу, теперь уж она берет у меня, что ей нужно. Раньше ведь это была такая драма, если я осмеливалась предложить сахар или что-нибудь такое.

А Н. ищет больные места.

Я никогда уже не сержусь (превосходство), хотя она говорит мне чудовищные вещи. Вдруг говорит, что не считает меня ни особенно умной, ни талантливой, ни образованной (добирается до больного места в реализации. Ведь все эти постулируемые качества Р. остались не доказанными*). Конечно, ты образованнее меня, образованнее хх (сестры), образованнее Нюры (это уборщица, которая здесь жила), но это ничего ни значит. Я ей говорю – не сомневаюсь, что есть много людей, которые умнее меня, талантливее и образованнее, но зачем это, собственно, говорить.

А говорится это именно потому, что Р. всегда требовала от них, чтобы они признавали ее интеллектуальные возможности и превосходство. Они предназначены украшать жизнь, а она (атрибут мужественности) созидать ценности. И они шли на то, чтобы признавать творческую нереализованность Р. – временной задержкой (Р. не может продавать книги, которые нужны для работы). И теперь это говорится в порядке разоблачения. Это месть. <…>

Все трое, связанные между собой переплетающимися отношениями, стараются сейчас друг перед другом. H. (Н.К.)4 должна показать Т. свою неиссякаемую жизненную энергию и вытекающие отсюда достижения с подразумеванием: вот какую опору ты могла иметь в жизни и что потеряла по собственной вине. Подумай: как я ошибся, как наказан!

Прямо говорить неловко. Испытанный способ довести до сведения свои достижения – это рассказать о них в порядке интересного курьеза. Так она сообщает, что состоит старшим инженером завода. Изумление! Разъясняется, что так она проведена по штатам на заводе, где пишет его историю. Т. отвечает тем же. Тут речь идет о положении библиотечного начальства, десять человек подчиненных. Подается это в виде курьеза – одна принесла конфетку, другая пачку папирос. Товарищи, так не годится, это что же – «взятка»? Этот анекдот всплывает несколько раз. Из него явствует начальство, и притом пользующееся популярностью. Н. со своей стороны тоже испытывает потребность проявляться. Входит в комнату с сандалетами в руках. «Вот, говорят, что у ленинградцев нет интересов (этого никто не говорит; это идея последних дистрофиков). А я в таком восхищении, что достала эти сандалеты. Посмотрите, как хорошо» (надевает). Показывает, что в ней живы женские интересы. Что у нее красивые, небольшие ноги (у Н.К. – большие). Она всегда носит обувь на номер больше, потому что не любит себя стеснять. Это переизбыток женской уверенности.

Любопытна. На разговор о будущем Н.К. реагирует примерно так же, как Ар. – Будет трудно с работой. Будут предъявлены очень большие требования. Конкуренция свежих людей и т. п. По-видимому, это уже типовая мысль. Мысли служащих людей, не уверенных в своих силах, в своей профессиональной нужности. Проблема уже поворачивается к ним именно этой стороной.

Сочетание исключительного физического и психического здоровья, уравновешенности и проч. с инверсированностью, пассивной, но устойчивой. Нормальные отношения не исключены, но они оказываются неполноценными, отношениями второго сорта. Собственное объяснение – только однородное существо может понять все, во всех тонкостях. Мужчина не понимает. Ему не до того (интересное наблюдение), и потому он думает только о себе. Между тем тут (при наличии искусства) – полное понимание, полное внимание, можно себя доверить, тонкость, точность и сила воздействия, недостижимая при других условиях. Это требование очень сильной чувственной раздражимости, притом не локализованной, что у женщин встречается сплошь и рядом и что для гомосексуальных вполне нормально. Локализованное, конечное сексуальное переживание для этих периферийно чувственных женских организаций обычно даже неприятно или не нужно. Они эротичны (противоположный тип. – Вета, Ирина Щеголева). На этом периферийном эротизме и закрепляется детская и юношеская амбивалентность. Все это нисколько не противоречит психическому здоровью. Напротив того, спасает психическое здоровье, подтверждая утверждение Фрейда, что именно искусственное подавление эротических потребностей данной организации приводит к комплексам и надрывам.