Лидия Довыденко – Дарить России (страница 3)
На вопрос, кто еще повлиял как личность на его развитие, Никита Дмитриевич рассказал о том, как встретился с сэром Исайем Берлиным[7], когда учился в Оксфорде. Лобанов-Ростовский тогда жил у его крестной матери Кэтрин, внучки Бенкендорфа[8], последнего царского посла в Лондоне. Ее супруг тогда преподавал в Оксфорде и занимался философией Николая Бердяева[9]. У них часто бывал Исайя Берлин. Он говорил, что, чтобы преуспеть в жизни, необходимо очень многим жертвовать. Так приятно бывать на вечеринках, на встречах и обсуждениях. Исайя Берлин сказал: «Не обращайте на это внимания. Вы потеряете много друзей, но запирайтесь у себя в комнате и работайте усердно, потому что, если вы хотите что-то сделать в жизни и внести какой-то вклад, это дается только большим трудом». Я последовал его совету и всегда старался в жизни вкалывать».
Также было интересно послушать рассказ Никиты Дмитриевича, какое сильнейшее впечатление на него произвела Дягилевская[10] выставка русского театрального искусства в Лондоне в 1954 году, куда привела Кэтрин. «Это был шок лубочности, красок и контрапункт с подобными западными художниками, – говорил Никита Дмитриевич. – На Дягилева работали 42 художника, из которых 21 – русские. Они были настолько яркие и динамичные, что произвели на меня впечатление на всю жизнь».
Кто поддержал собирательство работ русских художников, на кого опирались Нина и Никита Лобановы-Ростовские в своих неутомимых устремлениях? На этот вопрос Никита Дмитриевич ответил, что, конечно, Илья Самойлович Зильберштейн[11], который приезжал дважды в Париж, «бывал у нас и был одним из немногих, которые вживую могли сказать о значимости тех работ, которые у нас были». До 1960-го года в Советском Союзе не публиковалось никаких книг, даже о мирискусниках. Первым проявлением был некролог Зильберштейна в 1960 году в «Правде» о кончине в Париже художника Александра Бенуа[12] без подписи Зильберштейна. И потом появилась первая монография Марка Эткинда об Александре Бенуа – он сослался на «Правду», и ему разрешили, как члену партии, издать эту книгу.
Вторым человеком, оказавшим моральную поддержку в коллекционировании, стал директор Музея современного искусства в Нью-Йорке Алфред Барр[13]. «Мы жили в одном доме с ним, по адресу: 96-я Ист-стрит, д. 49. Это был уникальный человек, который после окончания своего образования в Гарварде приехал в Советский Союз в 1923 году, по своей инициативе, и провел там два месяца. Он обходил все ателье тогдашнего авангарда, вернулся в Нью-Йорк и подарил музею те вещи, которые ему дали Родченко[14], Татлин[15]. Он опубликовал дневник о поездке в СССР и убедил меня, что значимость русских левых художников имеет мировое значение, что это не просто местечковая живопись, созданная в России для русских, а она международного масштаба.»
Эта поддержка очень немногих была очень важна, так как половину семейного бюджета, что тогда было где-то сто долларов в месяц, тратили на собирание. «Это маленькие цифры, которые вряд ли сегодня кого-нибудь впечатлят, но это были реалии нашей жизни. Так что нужна была поддержка идеологическая от весомых личностей».
Удалось устроить более 50 выставок русского театрального искусства в США на протяжении 30 лет. И вместе с тем была мечта о Советском Союзе, и это не удавалось.
Но вот произошло то, что американский посол Артур Хартман[16] решил отпраздновать пятидесятилетие дипломатических отношений между СССР и США выставкой собрания Лобановых-Ростовских. Он это сделал в посольстве, куда пришло море людей. За этим последовало приглашение от директора Музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина. Это свершилось 4 года спустя: выставка состоялась в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, а затем – в Манеже в Петербурге.
Тильзитский мир и князь Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский[17]
Однодневное пребывание в Калининграде Никиты Дмитриевича и леди Джун не позволило нам по времени съездить в город Советск, который до 1946 года назывался Тильзит, известный в истории тем, что там был заключен Договор о мире между Александром Первым и Наполеоном в 1807 году. В российском обществе Тильзитский мир не был популярен. Лев Толстой в романе «Война и мир» устами Николая Ростова также осуждает принятие мира, когда казалось, что после Прейсиш-Эйлауского (теперь Багратионовск) и Фридландского (теперь Правдинск) сражений силы Наполеона были ослаблены, и оставалось нам только сделать последнее усилие, и Наполеон будет побежден. Но Александр Первый согласился на предложение Наполеона о заключении мира. Организация встречи на реке Неман и подписание Тильзитского мира было поручено князю Дмитрию Ивановичу Лобанову-Ростовскому, обнаружившему, кроме выдающихся способностей в ведении боя, дипломатический дар. Когда у Наполеона спрашивали о самом ярком событии в его жизни, он ответил, что это был Тильзитский мир, благодаря тем почестям, которые ему тогда оказали и назвали впервые императором.
За организацию встречи на высшем уровне князь Д.И. Лобанов-Ростовский получил Орден Александра Невского – от Александра I, а от Наполеона – Большой крест ордена Почетного легиона.
Также он был назначен генерал-губернатором Лифляндским, Эстляндским и Курляндским, Рижским военным губернатором, затем стал членом Государственного совета и был им до конца своей жизни. Так что история рода Лобановых-Роствоских связана с историей бывшей Восточной Пруссии, а теперь Калининградской области.
Н.С. Хрущев в Оксфорде
И еще одна тема, касающаяся воспоминаний Никиты Дмитриевича – это приезд Н.С. Хрущева в Оксфорд. Когда я жила в Балтийске, я много встречалась с ветеранами города и неоднократно слышала о том, как приезжал в Балтийск Никита Сергеевич Хрущев дважды: когда отправлялся в Англию и второй раз – в США, как тщательно готовились корабли и их экипажи, которые должны были отправиться в море. Готовились к встрече не только на Балтийском флоте, но и руководство Калининградской области, которое встречало делегацию правительства СССР с поезда на Южном вокзале в Калининграде[18].
С 15 по 30 апреля 1956 года проходил первый дальний поход отряда кораблей Балтийского флота. Крейсер «Орджоникидзе», эсминцы «Смотрящий» и «Совершенный» впервые зашли в иностранный порт Портсмут (Великобритания). На борту «Оржоникидзе» были первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущёв, председатель Совета Министров СССР Н.А. Булганин, члены правительственной делегации, известный авиаконструктор А.Н. Туполев и академик-атомщик И.В. Курчатов. Впервые в истории советского Военноморского флота доставлялась правительственная делегация такого высокого уровня в иностранное государство на боевом корабле. Советская делегация посещала разные предприятия и учебные заведения, в том числе Оксфорд.
Никита Дмитриевич рассказывал о том, что руководство колледжа его попросило за два дня до визита уехать и не предпринимать никаких действий, которые могли бы нарушить гармонию встречи советских лидеров в Оксфорде.
Он так и сделал, но в газете обнаружил заметку, где говорилось, что Хрущев с Булганиным были восторженно приняты студентами, которые дружно скандировали: «Бедный дядюшка Джо!» (
Оба советских лидера не знали английского языка, счастливо улыбались и дружелюбно приветствовали студентов. Улыбки исчезли с лиц, когда кто-то перевел скандирование «озорных» студентов.
Лобанов-Ростовский и Н.С. Арсеньев. Путешествие в Италию
Среди бесед в Калининграде и в письмах Никита Дмитриевич ответил на мои вопросы о встречах с Николаем Сергеевичем Арсеньевым, как и всегда, с громадной отзывчивостью.
22-летний Никита с Николаем Сергеевичем Арсеньевым совершили путешествие в 1957 году в Италию из Франции на поезде, останавливались в разных городах. Николай Сергеевич читал наизусть на итальянском языке (Арсеньев знал 12 языков) Данте Алигьери. Со свойственным Никите Дмитриевичу юмором рассказывал он о своих неудобствах бытового уклада в этой поездке: Лобанов-Ростовский – человек исключительной самодисциплины, твёрдого распорядка, высокой степени самоорганизации, аккуратности – увидел рядом с собой человека, совершенно свободного от подобных «условностей», особенно пренебрежительного к полосканию в ванной, куда невозможно было войти потом.
Но, конечно, Никита Дмитриевич был покорён эрудицией Николая Сергеевича, широтой кругозора и глубиной знаний: «Во время путешествия было два типа разговоров, а более правильно сказать – “монологов”: ввиду того, что у дяди Миколы феноменальная память, он мог цитировать почти полностью целые книги. Например, во время поездки из Парижа во Флоренцию он цитировал всю поэму “Божественная комедия”, а также из древнеримских авторов. Второй тип – это во время посещения руин или музеев: он знал наизусть содержание картины, несмотря на свое плохое зрение, то, что он прочел о картине, он отлично помнил, и суждения о ней, и ее описания. Поэтому мне было чрезвычайно полезно и интересно с ним съездить в Италию».
А вот рассказ, который Никита Дмитриевич назвал «Экспертиза Арсеньева». Джон Трейн[19], выдающийся обозревать газеты «Уолл-Стрит Джорнал», из тех эрудированных американских богачей, в общем, интересовался философскими взглядами Арсеньева. Как-то, когда мы были в имении Рок-Крик-Парк под Нью-Йорком, Джон Трейн спросил Арсеньева, знает ли он что-нибудь о такойто христианской ереси в Персии в XII веке. Арсеньев задумался и через 2–3 минуты ответил, что таковой ереси не существовало. Спустя несколько дней Трейн нам сказал, что он выдумал название ереси, стараясь поймать на этом «дядю Миколу».