Лидия Давыдова – Семь почти счастливых женщин (страница 7)
Анита поставила обратно пиалу с хлопьями. А чего она и правда хочет? Она забыла, когда в последний раз по-настоящему чувствовала желание что-то съесть, и вот сейчас она стоит перед изобильным столом и может выбрать всё что угодно.
Этот буфет казался ей метафорой, подарком судьбы. С того момента, когда Анита развелась с Бруно, жизнь, словно поощряя её смелость, подкидывала ей различные подарки.
– Кому яйца, дамы? – спросила Виола, кучерявая девушка в полосатом фартуке, помощница Марии.
Виола идеально вписывалась в общую картинку, и всё в этой картинке было настолько на своём месте – и цвета, и фактуры, и то, как салфетки оттеняли цвет персиков, и розы в хрустальном графине цвета скатерти, что казалось, они репетировали и создавал эту атмосферу последние несколько месяцев.
Анита, услышав слово «яйца», встрепенулась. Точно, она очень хотела бы яйцо всмятку, как делала тётя Маша в детстве, только обязательно полужидкое, чтобы можно было макать в него черный хлеб.
– Можете сделать всмятку? – спросила она с улыбкой.
Виола уверенно заявила, что сделает так, как Анита хочет.
– Как день начнёшь, так он и пойдёт, – улыбнулась она и удалилась на кухню.
Анита налила себе ячменный кофе и уселась за стол любоваться стоявшим посередине букетом свежих роз. «Как день начнёшь». Перед глазами, словно кадры на ускоренной перемотке, пронеслись её завтраки: каждое утро она носилась между кофе для Бруно, тостом или кашей для детей. Так начинался день, так и проходил. Скомканный, наполненный тем, чтобы понимать, чего хотят все вокруг, кроме её самой.
И вот она здесь. Сидит в тишине за красивым столом в нарядном зале и пьёт свой кофе. Спокойно, никуда не спеша. Сейчас она будет есть то, чего правда хочет: яйцо всмятку, а потом, пожалуй, она положит себе фруктовый салат.
Анита так погрузилась в свои воспоминания, что не заметила сидящую неподалёку Сару. Та молча жевала, уперевшись взглядом в пустоту перед собой. Так как Анита поняла, что скорее всего Сара – интроверт, а интроверты не любят разговаривать в принципе, и тем более по утрам, она не стала беспокоить Сару и продолжила потягивать свой кофе.
Скоро к завтраку спустилась Лейла, одетая в сиренево-лазурные одежды, она остановилась перед столом, сложила ладони вместе, кивнула «намастэ» и уселась во главе стола.
– Как вам спалось, дорогие? – улыбнулась она.
– Здесь исключительно удобные подушки, – произнесла Сара, слегка улыбнувшись в ответ. – И очень тихо, – добавила она.
Анита поддакнула.
– Дорогие мои, не забывайте есть не спеша… смакуя каждый кусочек… и чувствуя, как реагирует на еду ваше тело. Хочет ли ваше тело то, что вы ему даёте. Тело – ваш главный датчик, компас, с которым каждая из нас должна сверяться.
Анита перестала жевать. Она поймала себя на мысли, что выпила кофе и съела яйцо, не задумываясь о вкусе. Еда просто проникла внутрь, а Анита продолжала думать свои мысли.
– Это непросто, – произнесла она.
Лейла нежно улыбнулась.
– Понимаю, дорогая, для этого мы здесь. Чтобы вернуть вам вашу чувственность и чтобы вы стали внимательней к своему телу и ко всему тому, что с ним происходит. Это только начало, вас ждёт увлекательное путешествие.
На слове «путешествие» Анита почувствовала приятное тепло в груди, и, словив этот отклик тела, она довольно улыбнулась. Анита верит, что этот ретрит кардинально поменяет её жизнь. Обязательно к лучшему.
8
Ноэль
В животе грустно заурчало. Ноэль выдвинула ящик тумбочки, с грустью обнаружив, что все сухофрукты, которыми она перекусывала по дороге сюда и в первый день ретрита, закончились.
До обеда ещё два часа, надо поискать, чем можно поживиться.
Спустившись вниз, Ноэль миновала уютное пространство с книжными стеллажами, бордовыми креслами, кофейным низким столиком и нырнула под каменный свод обеденного зала. Её внутренний дизайнер ликовал. Каждая мелочь интерьера, рамки для картин, абажуры, салфетки, даже свечи, которые зажигались на вечерних медитациях, прошли её строгий отбор на предмет качества и оригинальности. Любая деталь дома находилась в идеальном месте по отношению к остальным. Невозможно было представить варианта безупречней, чем существующий. В том, как фисташковые стены сочетались с тёплой охрой комода и паркетом оттенка лесного мха, а песочная поверхность длинного обеденного стола – с янтарной лампой и соломенными подносами, было столько гармонии и красоты, что хотелось бесконечно всматриваться, фотографировать и делать зарисовки для будущих проектов, которые, Ноэль на это очень сильно надеялась, случатся в её жизни совсем скоро. Да что проектов, у неё чесались руки создать красоту в своём доме. Однако это было сложно, дом купили родители мужа и слишком сильно переделывать супруг отказывался. Ах, сколько бы уюта и эстетики смогла привнести Ноэль, если бы ей позволили это сделать.
В глубине зала стояла Мария и большущими своими кулаками разминала тесто. В животе Ноэль заурчало радостней. Где Мария, там еда.
Каждый раз, когда Ноэль смотрела на эту пышную, с аккуратными седыми волосами, уложенными крупными буклями, синьору, на то, как сидело на ней платье и фартук, ей хотелось улыбаться. Если бы можно было загадать, нарисовать или попросить у Санта-Клауса на Рождество бабушку, которой у Ноэль никогда в жизни не было, то бабушка Ноэль была бы именно такой. Обязательно широкой в бёдрах, с большими руками, идеальными для того, чтобы раскатывать пасту, большой грудью, чтобы можно было к ней прижаться, согреться или пожаловаться на судьбу.
Ноэль подошла ближе, и на неё хлынули запахи – мыла «Марсилья» вперемешку с ароматом еды.
– Чао, Мария, – произнесла она робко, словно боялась помешать паста-ритуалу, и осторожно подошла ближе.
Мария подняла раскрасневшееся лицо, вытерла руки о фартук, сдула волосы и улыбнулась.
– Буонджорно, моя хорошая, а ну давай заходи, покажу тебе, как делать тальятелле!
Ноэль смущённо пялилась на засыпанный мукой деревянный стол с раскатанным пластом теста, металлической машинкой и несколькими шарами теста, которые, видимо, ещё предстояло раскатать.
– Тальятелле – моя любимая паста, я же родом из Эмильи-Романьи, мы мастера пасты, – сказала Мария, просовывая слой теста через специальную машинку, из пасти которой выходили порезанные ленточки, их Мария ловко присыпала мукой и переложила на отдельный поднос. – Сама я из города Болонья, слышала о таком?
Слово «Болонья» отдалось в груди грустным эхом, Ноэль хотела поехать учиться в здешний университет. Думала выиграть грант, чтобы получить мастера в архитектуре, но мечту пришлось отложить до лучших времён, Ноэль неожиданно забеременела. Всё это она рассказала Марии, конечно, опустив подробности о том, как она рыдала, узнав о беременности, и даже, грешным делом, жалела о своём решении выйти замуж за Луиджи, который так быстро её оплодотворил. Это Марии знать незачем.
– Как хорошо ты на итальянском говоришь! – похвалила Мария, продолжая ловко доставать тонкий пласт теста из машинки и так же ловко пропускать его обратно, чтобы на этот раз выудить тонкие полоски теста.
Ноэль расплылась в благодарной улыбке. Итальянский она выучила, когда приехала жить к Луиджи, по сравнению с немецким, который она тоже пыталась выучить, изучение итальянского оказалось более приятным. Иногда Ноэль думала, а повлияло ли звучание итальянского на то, что она в итоге согласилась выйти замуж за Луиджи. Всё тогда ей казалось романтичным, включая то, как он произносил «лампоне», «аморе», «джелато» и даже «пасташутта».
– Болонья – мой родной город, вся моя семья оттуда, ты приезжай как-нибудь, попрошу дочку погулять с тобой, вы с ней примерно одного возраста, тебе же тридцати нет?
Ноэль засмеялась.
– Мне тридцать пять. И я уже мама. Дочке два года.
В груди Ноэль заныл материнский инстинкт. Как там малышка, как справляется Луиджи, а мама? Мама Ноэль специально приехала на две недели, чтобы дать ей отдохнуть.
Узнав, что Ноэль всё ещё кормит грудью в два года, мама не только подсуетилась насчёт своей поездки к ним, но и подарила ретрит Ноэль, чем шокировала Луиджи. Впрочем, сама Ноэль тоже порядком удивилась. Позже Ноэль узнала, что мама особо не вчитывалась в программу и единственная фраза, которая зацепила внимание мамы, была – «новое женское лидерство». Ноэль до сих не понимает, как мама не увидела других строк, вроде «сексуальная магия».
– Что значит не отпустит? Ты что, овечка, которая не имеет право покинуть пастбище? – возмутилась мама, когда Ноэль высказала свои сомнения по поводу её идеи.
Нет, конечно же, она не овечка, просто вот так резко взять и уехать на десять дней было для неё немного странно.
Один из самых действенных аргументов, которые убедили Луиджи, всё-таки мама была мастером манипуляций, было то, что пора малышку отучать от груди. Десять дней без мамы окончательно дочку отучат. Этому Луиджи не сопротивлялся, он сам давно устал от того, что дочка не даёт им ни спать, ни делать то, что они привыкли делать до рождения ребёнка. Луиджи она не стала объяснять, какой именно это ретрит, но это было совершенно не важно. Он бы всё равно вряд ли понял.