Лидия Давыдова – Однажды в Лигурии. Рецепты гедониста (страница 17)

Страницу заполняли фотографии старинных колец с изумрудами, бриллиантами, топазами и сапфирами, колье и браслетами.

– Не, я не люблю такое, – пожала плечами Саша.

Паола отобрала у нее каталог.

– Ты еще не знаешь о том, что обожаешь это, просто ты не веришь, что можешь себе это позволить. И главное, что достойна. Впрочем, это касается не только колье, – и Паола внимательно посмотрела на Сашу, наклонив голову набок. – Когда ты делала себе подарок в последний раз? – вдруг спросила она.

Саша закусила нижнюю губу.

– Вы же делали мне подарок недавно…

– Почему ты носишь дома эти вытянутые трико? – спросила Паола.

На следующий день на Сашиной кровати лежал брючный костюм цвета вишни. Брюки в пол, майка и кардиган сверху, приятный на ощупь материал. Этикетка сообщала о смеси хлопка, вискозы и кашемира.

– Похоже, что кашемир – ваш любимый материал, – заметила Саша.

– О да, кашемир и шелк я люблю так же, как базилик и оливковое масло, – засмеялась она, – эти ингредиенты должны быть в каждом моем блюде, а кашемир или шелк в каждой моей одежде.

Паола поднялась и направилась к выходу.

– Составишь мне компанию после обеда?

– Даже не знаю, мне еще поработать надо, – пробубнила Саша, – и вообще, я так часто гуляю, боюсь, что не успею сдать рукопись в срок.

– Дорогая, ты так часто ворчишь, прямо как генуэзцы, – Паола улыбнулась. – Ворчание (mugugno) было правом наших моряков, надолго уходящих в море. Только представь, за возможность поворчать они отдавали процент от своей заплаты. Ты тоже так хочешь? – Паола засмеялась, но, увидев, что Саша вконец растерялась, добавила: – Конечно же, я пошутила.

Они приехали в старый город, на ту самую улицу Гарибальди, к торжественному параду дворцов. Остановились перед номером 12. Поднялись по зеленой лестнице и оказались в огромной зале с окнами в пол. «Окна в пол» не было метафорой и красивым сравнением, а совершенно конкретным элементом интерьера. Высоченные потолки покрывали хитросплетения белоснежной лепнины. Декорации начинались у середины стены и расползались по всему потолку причудливыми завитушками.

– Ma che piacere! – воскликнула синьора в уютном сером платье. Она вышла из-за стойки на ресепшн с радостной улыбкой и обняла Паолу.

– Пойдем, Саша, я покажу тебе рай эстета. Выберешь себе чашку для утреннего кофе.

– Да вроде есть у меня чашки… – возразила Саша.

– В твоей комнате стоит совершенно обычная посуда, ничего особенного, а я хочу, чтобы ты выбрала себе красивую чашку, твою личную. И увезешь ее потом домой. В Санкт-Петербург.

Помещение, роскошный магазин предметов интерьера, заполняли стильные дизайнерские стулья, кресла и торшеры. Между ними тянулись стеллажи с толстыми иллюстрированными альбомами, стойки с посудой и передвижные барные столики с хрустальными графинами и бокалами. Они вошли в следующую залу с экстравагантной посудой – мужчины-русалки и яркие шуты – и потолком, расписанным фресками и золотом.

– Это барокко, – прокомментировала следовавшая за ними пожилая синьора.

Саша ходила между рядами изысканного фарфора, серебряных кофейников, ложек и супниц с золотыми ручками. Судя по надписям, то был фарфор времен Медичи, а еще там мелькали надписи «Hermes» и «Ginori».

Она рассматривала изысканные безделицы и думала, кому нужны эти кольца-держатели тканевых салфеток, тарелки для черной икры или странные длинные ложки в бархатных футлярах.

Чашку, чашку, надо выбрать чашку…

Полосатые узоры ей не нравились, бело-голубые тоже. Саша обратила внимание на врезанный в стену деревянный шкаф. На желтом и розовом фоне пестрели цветы. Саше приглянулась розовая чашка с синими розами. Она подошла ближе. 100 евро. Поставила обратно.

– Это подарок, возьми ту, что понравилась, – услышала она голос Паолы за спиной.

Раиса Марковна забубнила: «Такой роскошный образ жизни не для тебя, и не мечтай». Саша аккуратно, крепко впившись в чашку – еще не хватало разгрохать! – отнесла свой подарок на кассу.

После магазина они зашли в старинное здание с надписью «Fratelli Klainguti 1828». Зеркала, хрустальная люстра, элегантно одетые официанты, на кассе – сгорбленный седой старичок. Они подошли к продолговатой стеклянной витрине, служившей одновременно барной стойкой.

– Сюда приходил сам Верди, есть даже круассан в его честь – Falstaff, с ореховым кремом. Но самое мое любимое – это картошка, – произнесла Паола.

– Картошка? – удивилась Саша.

– Пирожное-картошка. Здесь оно называется patatina: похоже на вашу «картошку», только наша – белая.

Паола указала на круглые белесые пирожные. Там же, в стеклянной витрине, возлежали трубочки с кремом, эклеры, покрытые нежно-розовой глазурью, кексы, шоколадные пирожные и ряды соблазнительных тортов.

Саша наблюдала, как мужчина в белоснежной рубашке готовит для элегантной синьоры пирожные навынос. Он взял золотистый картонный лоток, постелил на дно тонкую полупрозрачную бумагу с надписью «приятного аппетита!», выложил пирожные в два ряда, затем взял картонную полоску, согнул ее и вставил так, чтобы она соединяла два длинных края поддона. После этого он обернул всю конструкцию бумагой с золотым тиснением, а сверху перевязал такой же золотой ленточкой.

Делал он это очень медленно, с таким достоинством, будто готовил десерт для экипажа, который вот-вот полетит на Марс, и от качества этих пирожных зависит успех их космической экспедиции.

– А зачем так сложно, всё равно она эту всю бумагу выкинет, когда пирожные домой принесет? – тихо спросила Саша.

Паола вскинула кверху свои тонкие брови и покачала головой.

– Затем, что это красиво, – сказала она таким серьезным тоном, будто и она тоже является частью той самой космической экспедиции.

Паола попросила принести им две «картошки» и кофе.

– Давай сядем снаружи.

Стоял чудесный день, один из тех, что трудно было назвать осенью, до того ласково пригревало солнышко. Строгий официант в белом принес кофе и пирожные. Паола нежно взяла Сашу за руку:

– Помни, ешь не спеша. Откуси маленький кусочек, почувствуй его во рту, проглоти и ощути, как эта еда отзывается в твоем теле.

Каждый раз, когда Паола говорила «почувствуй свое тело», Саша напрягалась. Она не имела привычки так сильно рефлексировать по поводу ощущений в своем теле. Она просто ела, просто шла, просто делала, работала. Эта новая для нее фраза, которую Паола произносила так часто, сильно Сашу озадачивала.

– Паола, мне это сложно. Я не знаю, как это, слушать тело.

Паола выпрямила спину.

– Помнишь, ты ела фокаччу? Помнишь свои ощущения?

– Ммм, ну да. Вкус напомнил мне сырники бабушки, и мне стало… – Саша старалась подобрать подходящее слово, – уютно, вот.

– Хорошо, и что ты чувствовала в теле?

Саша задумалась.

– Мне было тепло, везде, особенно на уровне сердца, потому что я вспомнила о бабушке…

Паола довольно кивнула.

– А ощущения во время прогулки в Нерви?

– Я чувствовала легкость, мне хотелось лететь.

Паола отделила ложечкой кусочек «картошки».

– Вот видишь, как только ты переводишь свое внимание на внутреннее, а не внешнее, то есть на себя, ты начинаешь замечать что-то, чего не замечала раньше. Тот, кто умеет управлять вниманием, умеет управлять миром. Я бы сказала еще вот как: где внимание, там – энергия.

Саша отковырнула пирожное, закрыла глаза и отправила кусочек в рот. Сначала она почувствовала томный сладкий вкус, вот промелькнула нотка ванили, вот что-то похожее на белый шоколад, а вот что-то резкое, что же это, скорее всего, алкоголь. Может, ликер. От этого вкуса по телу разлилось тепло, но оно было другим, не таким, как от фокаччи, а каким-то обволакивающим и убаюкивающим. Хотелось развалиться в кресле и лениться на солнышке.

– Знаешь, что еще помогает понимать язык тела, твоего и других – жесты, – посмотри на эту пару, – прошептала Паола, показывая взглядом за самый дальний столик.

Там сидела кудрявая синьора в широком бежевом пальто, у ее ног лежала упитанная черная собака. Напротив женщины сидел мужчина в светлом костюме и курил сигару.

Синьора делала следующее:

складывала все пальцы вместе;

потом раскрывала их и подносила ко лбу;

стучала по лбу ладонью;

опять складывала пальцы вместе;

снова расправляла их;

подносила их к горлу и двигала рукой взад-вперед.

Вся эта жестикуляция была похожа на пантомиму, пространство служило подмостками, а посетители – зрителями. Спутник женщины сидел спокойно, скрестив руки на груди, но время от времени качал головой, вытягивал руку вперед и двигал кистью вверх-вниз, изображая рыбу. На этом жесте синьора тоже помахала кистью.