Лида Стародубцева – Бесконечно длинная весна (страница 8)

– Эй, девушка, сколько тут стоять? Вон там заехать хотят, должен пропустить.

– Он мне не муж.

– Чего?

– Он мне не муж. Можете отвезти к метро?

– Ну хоть спасибо, что спросила. Могу-то могу. Еще пятьсот.

Люда каждую неделю тратит тысячу сто на парикмахершу. У нее своя квартира. Она отсюда родом. Она… Би-би-ип сзади.

– Девушка, я поехал, тебя тут выпустить или как?

Гуся лежит в постели, Шива запрыгивает к ней на живот, передние лапы на грудь, костлявое тепло на желудок. Гуся гладит его по голове, хоть он этого терпеть не может: уши в стороны, глаза полны терпения и презрения.

– Шива. Убивать молодость можно по-разному. Главное – действовать с шиком. Ты скучаешь по своей маме, Шива? Я знаю, что она тебе снится, ты месишь лапами во сне, но помнишь ли ты ее?

Гуся поворачивается на бок, Шива оскорбленно стекает с живота. Гуся засыпает и спит тяжело, без снов.

Просыпается, когда в комнате уже светло. Стеклянная пустота воздуха вокруг проспавшей. Гуся вызывает такси. Если убивать молодость – то с шиком. И за деньги. Кожу век тянет, контуры зданий за окном машины размыты. Как понять, что конец этапа близок? Что сил осталось ровно столько, чтобы добраться до устья реки и вытечь, выпасть в озеро? Или в море?

У кофейного автомата никого, в узком проходе пусто. Гуся нажимает на максимальную крепость, автомат сомневается. «No doubt, darling, давай, пыхти!» Гуся выходит в столовую, она же зал собраний (когда было последнее собрание? Они вообще были с тех пор, как она пришла сюда работать? и по какому поводу они могли бы собраться? «Хочу отметить беспримерное прилежание нашей новой сотрудницы и вручить ей этот красный георгин…» – нестройные аплодисменты двух пар рук). Она садится за один из столов. Находит в кармане порционный пакетик васаби, отрывает уголок, выжимает содержимое в чашку, перемешивает. Можно немного сдвинуть столы, освободить дальнюю часть зала, расстелить ковры. Толстые, темные, со спутанной бахромой. Отчет надо укоротить на треть: конечно, я только полежу еще немного тут, на ковре, рассмотрю эту суперинтересную роспись на потолке. А потом, действительно, пойти и укоротить отчет, ровно на треть. А потом еще на треть. И еще. Логотип на пакетике из-под васаби: азиатского вида повар с мачете в руке. Хотя нет, мачете – это такая сабля, которой прорубают дорогу в джунглях. В тропических странах, и вдруг: поляна, мальчик из аборигенов, с черными спутанными волосами: «Эй, что ты тут делаешь?» – «А что ты тут делаешь?»

Гуся вздрагивает.

– Прости, не хотела напугать!

– И не напугала.

Уголки Людиного рта никогда не опускаются. Верхняя губа такая же пухлая, как нижняя. Она садится напротив Гуси, сплетает пальцы.

– Помнишь фирму, с которой у нас договор на все их тексты? У которых объявления и реклама? Не понимаю, почему они не возьмут себе на работу языко… хотя неважно. Но вышло бы им дешевле. Сколько они шлют! Множество, множество, и Котэ сказал, что ты… что я… что лучше, чтобы их делала ты. То есть все их тексты, для целостно…

– Конечно.

– И я подумала…

– Конечно, буду делать.

Люда красит брови карандашом на пару оттенков темнее кожи. Сейчас это очень хорошо видно, восхитительно красиво. Полоска золотистой охры под светлыми волосками. Лесная тропинка июньским утром. Легкой поступью к озеру. Вот уже виден берег, уже галька в руке, под стопами, плеск волн, запах камыша.

Гуся садится за компьютер, будит его легким толчком. Открывает входящие – зеленые нити сообщений свешиваются через край. Гуся шагает мимо непрочитанных. Создать новую беседу (беседу? Мы что, беседуем?). Выбрать собеседника (собеседника? Он мне собеседник? Терминология почтового клиента в этом языковом бюро поразительно нелепа). Гуся вводит имя Вообще-то Константина и пишет: «Котэ. Будешь моей женщиной? Загляни во второй ежегодник». Нажимает на Отправить. Экран отвечает: Это сообщение без темы. Откуда тебе знать, думает Гуся, но на всякий случай заполняет строку яыдваоряыолви и еще раз нажимает на Отправить. Сообщение уплывает. Гуся заходит в настройки бесед, выбирает Заблокировать контакт. Нажимает. Вы больше не сможете инициировать новые беседы, отправлять сообщения и приложения этому контакту. Спасибо, что предупредили. Потом заходит в настройки своего аккаунта и выбирает Удалить. Вы не имеете полномочий, обратитесь к администратору, отвечает система. Как будто Гуся не знала. Ладно, пусть удаляют сами. Пусть хотя бы удалят Гусю сами, без Гусиной помощи. Люда сама справится со своей трудовой ношей, вычитает все рекламы, отредактирует все пресс-релизы. Нет, Котэ найдет ей новую светлую головушку с интересными мыслями. Ведь в этот большой город все едут, и едут, и едут, и… И не оставят квартирную хозяйку без балийского загара (или дубайского?). Шива будет рвать другие обои, в другом городе – вниз по карте, ближе к морю, к югу от севера. Будет поглощать дни, изрыгать ночи – но уже не здесь. Гуся открывает список контактов в своем мобильном, выбирает все офисные, нажимает на Заблокировать.

Вы уверены?

Да.

По ту сторону моря

Papa’s faith is people, Mama she believes in cleaning. Papa’s faith is in people, Mama she’s always cleaning. Papa brought home the sugar, Mama… дальше идут несколько строчек, которые она никак не может разобрать, так что поет «на-на-на на-на-на на-на-на на-на-на-на-на» до самого leave the girl alone Mother, где слова возвращаются: she’s looking like a mooooooovie queen. Едет на скорости сто двадцать, ощущения нормальные, дорога по-воскресному пустая. Машина проносится через сосновый портал: борок, расщепленный надвое новым шоссе. В середине сосны спилили, по бокам оставили. Как два клочка волос вокруг лысины. Съезд к торговому центру возникает неожиданно – если честно, она не очень-то смотрит на знаки. Солнце слепит, асфальт блестит, и ничего, что не успела съехать вовремя, можно двигаться дальше по прямой, повернуть назад потом. But it passes like the summer, I’m a wild seed again… – эти слова она помнит с тех пор, как подсмотрела текст в интернете, let the wind carry meeeeeee – чтобы закончить песню вместе с голосом в колонках. Или не закончить: последний вибрирующий выдох трепещет на ветру открытым аккордом.

Скоро будет еще один съезд, и там точно можно повернуть и поехать обратно к торговому центру. Она никогда еще не ездила в этом направлении, она вообще мало бывала в этих краях. Второй сезон. Снимают домик, как и в прошлом году: с дня рождения дочери до пасхи. Сезон отпусков еще не начался, самое пыльное время года, так что цена терпимая. Она брызгает стекломоем, включает дворники, и они размазывают грязь по стеклу. Сердце подпрыгивает, и где-то у левого плеча колют иголки – но еще секунда, и дворники справляются с задачей. Она опять видит дорогу. Указатель: съезд через пятьсот метров. Включает правый поворотник, снижает скорость. Осталось только найти подходящее место, чтобы повернуть назад. Плюс-минус пара минут. Скоро она будет ходить кругами среди магазинов и кафе, овеянная запахами барбекю и безымянной азиатской кухни, слышать шур-шур, мур-мур, три по цене двух, самый дешевый бесплатно, чиним ваше разбитое все за полчаса, экономия – полжизни, потому что вы этого достойны плюс экология: сюда пластик, туда все остальное, подпишитесь на рассылку, если у вас карточка нашей сети – бонусы на все, выплатим в финале, обещаем хеппи-энд. Ей просто надо купить оберточной бумаги, чтобы завернуть подарок дочке на день рождения. Следующий указатель на съезде оповещает: направо – порт, паром. Полосу менять поздно, между левой и правой уже сплошная. Но ничего, можно повернуть назад еще чуть позже, хоть и жаль топлива, и без того отравленную атмосферу этой несчастной планеты тоже жаль.

СЛЕД. ОТПРАВЛ.: 17:00

ДЛИТЕЛ. ПУТИ: 13 ч.

– Извините, билетов для владельцев машин не осталось. Именно, к сожалению, мест для транспортных средств нет. Нет, к сожалению, и для пеших пассажиров квота тоже исчерпана, на это отправление – остались только…

Разочарование и облегчение: так выглядит на практике божий промысел: двери, которые вовремя захлопываются прямо у тебя перед носом.

– You sit in my car[1].

– Че… Э… What? Excuse me?

– They let you in, you sit with me. My truck. No problem. She with me[2].

Чтобы увидеть лицо мужчины, приходится задрать голову и глядеть снизу вверх, как ребенок. Он стоит, широко расставив ноги, машет рукой перед окошком кассы: how much for the passenger? Выражение лица кассира не меняется: been there, seen that, вроде как.

– One hundred.

– You make many money. I have that, – он достает из бумажника какую-то карточку, показывает кассиру.

– Fifty, then[3].

Мужчина ухмыляется, глядя на нее, и поднимает руку: дай пять! Она видит, как ее ладонь поднимается на высоту его, шлеп! Кисть дальнобойщика: шершавая, пальцы не разгибаются до конца. Повернувшись к кассе, она протягивает банковскую карту.

С посадочным талоном в руке, чувствуя быстрые, сильные толчки крови под ключицами, она идет к своей машине, чтобы найти длительную парковку. Кассир сказал – она где-то за углом. Дико дорого, но с этим можно разобраться потом.

– Fifteen minutes they let in. You sit in my cab. No walk. Danger[4].

В кабине пахнет дядиным мотоциклом, летом у бабушки – точнее, люлькой мотоцикла, в которую она забиралась, проваливаясь, натягивая черную накидку из кожзама до самого подбородка. Подвески на лобовом стекле. Иконка. Вокруг – грузовики на холостом ходу. Все вибрирует, издает звуки, ревет гимн отправления. Наконец паром медленно разевает пасть и машины начинают ползти внутрь. Она видит желтую линию на асфальте: пассажирам-пешеходам отведена полоска в метр шириной. Danger.