Либера Карлье – Проклятие могилы викинга. Керри в дни войны. Тайна «Альтамаре» (страница 59)
– Я не буду смотреть, – сказала Кэрри. – Я, наверное, не смогу.
Она откинулась на спинку скамейки и закрыла глаза.
День только начался, а она уже чувствовала себя усталой.
– Когда мы откроем пакет с обедом, Кэрри? – спросил
Ник. – У меня совсем пусто в желудке.
Она притворилась, будто не слышит. Сделала вид, что спит. Она решила не открывать глаз до самой пересадки. А
когда поезд тронулся, она подумала, что хорошо бы и уши заткнуть, потому что Ник стоял у окна и пел:
– До свидания, город, до свидания! До свидания, Павшие воины, до свидания, площадь! До свидания, церковь в воскресные дни! До свидания, куча шлака!..
«У меня разрывается сердце», – подумала Кэрри.
– До свидания, гора, прощайте, деревья! – бодрым голосом бубнил Ник, пока поезд набирал скорость.
Кэрри почувствовала, что больше не в силах терпеть.
– Прощай, Долина друидов!
Она вскочила и, схватив его за плечи, рывком усадила на скамейку.
Он начал вырываться.
– Пусти меня, пусти, гадкая девчонка!
Она засмеялась, отпустила его, повернулась к окну и…
И вскрикнула. Но в ту же секунду раздался гудок паровоза, поэтому никто не услышал ее крика. И только Ник увидел, как она открыла рот и широко распахнула полные ужаса глаза.
Он вскочил, и она прильнула к нему. Паровоз свистнул еще раз, и поезд вошел в туннель.
Ник почувствовал, что Кэрри дрожит. Вагон тряхнуло, и они, вцепившись друг в друга, очутились на скамейке. Во тьме туннеля она сказала:
– Долина друидов горит, Ник, она в огне; я видела пламя, дым, там пожар, они все погибнут… – Она заплакала. И в промежутках между рыданиями, которые сотрясали ее всю, говорила что-то вроде: – Это из-за меня…
Из-за меня.
Он понимал, что этого не может быть, что ее слова не имеют смысла, но переспрашивать не стал, потому что у нее началась настоящая истерика.
Она плакала и плакала, а Ник сидел и смотрел. Он не знал, как остановить ее, а когда она сама перестала плакать, они уже доехали до той станции, где им предстояло сделать пересадку, и он боялся спросить что-нибудь – вдруг она снова начнет плакать? Поэтому ничего не сказал. Ни тогда, ни потом. Кэрри же с того дня ни разу не заговорила про
Долину друидов ни с ним, ни с мамой, а из-за того, что она так страшно плакала, он тоже молчал.
15
Даже тридцать лет спустя, когда она уже не могла не понимать, что дом сгорел не по ее вине, не из-за того, что она бросила череп в пруд, вспомнив об этом, она опять заплакала так же горько, как и в тот раз. Не при детях, разумеется, а позже, когда они легли спать. Только старший мальчик еще не заснул и слышал, как она тихо плачет за стеной. Слезы лились градом…
Утром он не позволил будить ее. «Она устала», – сказал он. До завтрака они погуляют, а она пусть спит, сколько хочет.
Он знал, куда идти. Бодрым шагом он вел сестру и братьев по насыпи вдоль бывшей железной дороги, и хотя они жаловались, что ветки больно царапают ноги, тем не менее покорно шли за ним. Однако возле прогалины, уводившей в лес, остановились в нерешительности.
– Не хотите – можете не идти, – сказал он.
Тогда они, конечно, захотели. Кроме того, они были не из тех, кто легко пугается. А ступив на тропинку-лесенку, что вела вниз, они, как веселые щенки, бодро запрыгали со ступеньки на ступеньку.
– И чего они с дядей Ником боялись? – удивлялась девочка. – Подумаешь, несколько старых деревьев.
Но, добравшись до самого низа, немного приуныли. В
ярком свете солнца старый дом с его почерневшими стенами и наглухо заколоченными окнами казался неживым.
Вот двор и пруд, а позади – мертвый дом.
– Пошли, – позвал их старший мальчик. – Не возвращаться же обратно. Раз пришли, давайте все как следует посмотрим.
Но и ему было боязно, а самый младший, съежившись, спросил:
– Правда, что они все сгорели? До самого тла?
– Мама считает, что да.
– А почему она не спросит у кого-нибудь?
– Боится убедиться, наверное.
– Трусишка-котишка! Трусишка-котишка!
– Ты бы тоже, наверное, не решился, если бы был виноват, – заметил старший мальчик. – Или считал себя виноватым. Пусти-ка, за углом должна быть конюшня.
Завернув за угол дома, они увидели довольно привлекательное строение, небольшое и выкрашенное в белый цвет. А у входа с распахнутой настежь дверью в кадке цвели настурции.
– Пахнет беконом, – сморщила нос девочка.
– Тсс… – Старший мальчик схватил в охапку и утащил за угол двух младших. – Если там живут, то мы не имеем никакого права здесь быть.
– Никто нас не предупреждал, – возразила девочка. Она выглянула из-за угла и отчаянно замахала руками за спиной. – Подождите…
Они замерли. Когда она повернулась, щеки у нее были готовы вот-вот лопнуть. Наконец она выдохнула и опять замахала руками, но теперь уже будто веером.
– Сколько лет было Хепзебе? – спросила она.
– Не знаю. Мама не говорила.
– Она вообще никогда не говорит о возрасте.
– Разве?
– По-моему, нет. Я что-то не помню.
– А почему ты шепчешь? – спросил старший мальчик.
Он тоже выглянул и увидел, что к ним направляется пожилая женщина. Нет, не к ним, она ведь не знает, что они спрятались за углом, а к калитке, которая выходит на поляну. Среди зелени белеют пушистые комочки, а женщина несет ведро. «Хепзеба! Хепзеба идет кормить кур! Даже если я ошибаюсь, – решил он, – она меня не укусит!»
Он вышел из-за дома и подошел к ней. У нее были серые глаза и седые волосы. Он спросил вежливо, но быстро, чтобы поскорее с этим покончить:
– Вас зовут мисс Хепзеба Грин? Если да, то моя мама передает вам привет.
Она не сводила с него глаз. Смотрела, смотрела, а ее серые глаза, казалось, росли и сияли все больше и больше.
– Кэрри? – наконец сказала она. – Ты сын Кэрри?
Он кивнул, и ее глаза заблестели, как алмазы. Она улыбнулась, и ее лицо покрылось сетью морщинок.
– А остальные? – спросила она.
– Тоже.
– Господи боже!
Она оглядела их всех, одного за другим, потом снова посмотрела на старшего мальчика.
– Ты похож на маму, а они нет.
– Это из-за глаз, – объяснил он. – У меня тоже зеленые глаза.