Либера Карлье – Проклятие могилы викинга. Керри в дни войны. Тайна «Альтамаре» (страница 36)

– Что ты там делаешь? Так я и знал: как только меня нет дома, ты бегаешь вверх и вниз, топчешь ковер на лестнице…

Кэрри благополучно улеглась и задула свечу. Мисс

Эванс закрыла дверь.

– Суетишься и что-то прячешь, – продолжал громкий и грозный голос. – Вверх и вниз, взад и вперед, туда и сюда, суетишься и что-то прячешь…

В комнате было черным-черно, даже сквозь окна не проникал свет, потому что они были наглухо зашторены.

Дети неподвижно лежали во тьме, прислушиваясь к реву мистера Эванса и тоненькому писку его сестры. «Будто мышь разговаривает со львом», – подумала Кэрри. Потом раздались тяжелые шаги по коридору. Хлопнула еще одна дверь, и наконец все стихло.

Несколько минут они не решались произнести ни слова.

Затем Ник сказал:

– Я хочу к маме.

Кэрри вылезла из постели и, ощупью добравшись до его кровати, легла к нему. Он прижался к ней, обхватив ее руками, как осьминог, и уперевшись холодными коленями ей в живот.

– Хочу домой, – захныкал он. – Мне здесь не нравится.

Не хочу жить в безопасности. Хочу к маме, к Милли и к папе.

– У тебя есть я, – Кэрри обняла его. Так было менее страшно. – А утром все будет хорошо.

Он дрожал от страха и холода.

– Он, наверное, людоед, Кэрри, – прошептал он ей на ухо. – Настоящий людоед, страшный и гадкий.

3

Разумеется, никаким людоедом член муниципального совета Сэмюэл Айзик Эванс не был. А был он высоким, худым, малоприятным человеком с громким голосом, бесцветными глазами навыкате и торчащими из ноздрей пучками жестких волос.

И еще он был крикуном. Он кричал на свою сестру. И

даже на своих покупательниц, заставляя брать ненужные им товары, отказывая в тех, что действительно требовались.

– Берите или убирайтесь, – говорил он. – Вам что, неизвестно, что идет война?

Он попытался бы застращать и детей, если бы заметил, что они его боятся. Но Кэрри, хотя и немного робела перед ним, старалась этого не показать, а Ник вообще не испытывал никакого страха. Ник боялся людоедов, пауков, крабов, холодной воды, зубного врача и темноты, но людей он боялся очень редко. Вероятно, по той причине, что до встречи с мистером Эвансом ему просто некого было бояться, но и его он не боялся, даже после той первой страшной ночи, потому что у мистера Эванса была вставная челюсть, которая чмокала, когда он разговаривал.

– Разве можно бояться человека, у которого того и гляди, выпадут зубы? – спрашивал Ник у Кэрри.

И Ник жил в ожидании этого события с того самого момента, когда мистер Эванс вошел в кухню, где они утром впервые завтракали, и обнажил свои вставные зубы в гримасе, которую, по-видимому, считал улыбкой. Так скалит зубы тигр перед тем, как броситься на добычу, решили дети. Положив на стол ложки, которыми они ели кашу, они почтительно и робко встали. Ему это, по всей вероятности, пришлось по душе.

– Я вижу, вас учили манерам. Что ж, это уже хорошо.

Как говорится, нет худа без добра!

Они не знали, что ему ответить на это, а потому промолчали. Он же стоял, ухмыляясь и потирая руки.

– Садитесь, садитесь, – наконец сказал он. – Чего вы ждете? Доедайте ваш завтрак. Грешно, когда пища стынет.

Вам повезло, позвольте вам сказать, в нашем доме вы всегда будете сыты. А поэтому помните, никаких капризов!

И не выпрашивать у моей сестры лакомые кусочки у меня за спиной! Особенно это касается мальчика. Я знаю, что собой представляют мальчишки! Жуют не переставая.

Возьми двух девочек, сказал я ей, у нас одна комната, но она меня обманула, убедив, что мальчик еще совсем маленький. Кровать не мочить! Этого я не потерплю!

Ник не отрывал глаз от губ мистера Эванса.

– Как невежливо об этом упоминать, – заметил он таким ледяным тоном, что Кэрри задрожала.

Но мистер Эванс вовсе не рассердился. Он вроде обомлел: червяк поднял голову и ответил ему – так подумалось Кэрри.

Он только чмокнул зубами и на удивление смирно сказал:

– Ладно, ладно, посмотрим. Ведите себя примерно, слушайтесь взрослых, и я не буду на вас в обиде. Помните, у нас в доме нельзя ни кричать, ни бегать по лестнице, ни выражаться. Скверными словами, – поспешно добавил он, поймав взгляд Ника. – Ругательств чтобы я не слышал. Не знаю, как вас воспитывали, но в нашем доме мы живем в страхе перед господом богом.

– Мы не ругаемся, – ответил Ник. – Даже наш отец никогда не сквернословит. А он морской офицер.

«Зачем об этом говорить?» – подумала Кэрри.

Но мистер Эванс определенно смотрел на Ника с уважением.

– Офицер? Вот как?

– Капитан, – сказал Ник. – Капитан Питер Уиллоу.

– Правда? – Зубы мистера Эванса чмокнули, наверное, став по стойке «смирно». – Значит, можно надеяться, –

снова ухмыльнулся он, – он научил вас, как себя вести. Что избавит меня от лишнего труда. – И, повернувшись на каблуках, пошел в лавку.

Наступило молчание. Мисс Эванс, которая все время стояла возле мойки, не произнося ни слова, подошла к столу и начала убирать посуду.

– А вы разрешите нам выражаться? – спросил Ник. –

Дело в том, что я не умею разговаривать только жестами, как глухонемые.

– Хватит умничать, – рассердилась Кэрри, но мисс

Эванс рассмеялась.

Она прикрыла рукой рот и не сводила круглых беличьих глаз с двери, будто опасалась, что брат вернется и услышит, как она смеется.

– Брехливая собака лает, но не кусает, – тихо сказала она. – Он терпеть не может, когда ему возражают, поэтому старайтесь не противоречить и слушайтесь его. Я его всегда слушаюсь – ведь он гораздо старше меня. Когда наша мама умерла – папа погиб во время обвала на шахте задолго до этого, – он сам меня вырастил. Его жена тогда еще была жива, бедняжка, а сын, Фредерик, примерно моего возраста, сейчас в армии. Мистер Эванс воспитал нас вместе и не делал между нами никакого различия. Ни разу не дал мне понять, что меня взяли из милости. Если мы совершали какую-нибудь проказу, Фреду всыпали ремнем, а меня сажали наверх, на полку над камином, чтобы я подумала на досуге, как следует себя вести. Много раз сидела я там, до смерти боясь огня, а ноги у меня немели от неподвижности.

Она перевела взгляд на полку, и дети тоже посмотрели туда. Ужасно высоко была она над полом.

– Он был мне, пожалуй, больше отцом, чем братом, –

добавила мисс Эванс.

– Наш папа никогда никого не сажает на камин, – откликнулся Ник. – И никого не пугает.

По правде говоря, Кэрри тоже не боялась мистера

Эванса. Но она предпочитала не попадаться ему на глаза, как и тощая старая кошка, которая, едва заслышав его шаги в коридоре, срывалась со своего места у камина и исчезала.

А ведь он ни разу не ударил кошку, думала Кэрри; просто кошка так же настороженно относилась к нему, как и она.

«Животные чувствуют, когда люди настроены к ним недружелюбно», – объясняла она Нику.

Хотя, быть может, он и пытался на свой лад подружиться с ними. Он никогда не садился за стол вместе со всеми, а ел в гостиной, куда мисс Эванс приносила ему еду, но порой, когда они пили чай, заходил на кухню и говорил:

– Ну-с, Кэролайн, неплохой сегодня выдался денек для игры, правда?

– Для какой игры? – спрашивала она, зная, что от нее ждут этого вопроса.

– Для игры на рояле, – отвечал он, чуть не теряя от хохота вставную челюсть.

Он разрешал им помогать ему в лавке – Кэрри страшно нравилось взвешивать продукты на весах и давать сдачу, –

пока в один прекрасный день не поймал Ника на краже вафель.

Прошло три недели со времени их приезда. Мисс Эванс уже превратилась в тетю Лу, и, казалось, они давным-давно с ней знакомы. Было около шести вечера, и Кэрри помогала мыть после чая посуду, как вдруг послышались яростные вопли мистера Эванса.

Она вбежала в лавку. Посредине стоял белый, как мука, Ник с крошками от вафель на губах.