Либера Карлье – Проклятие могилы викинга. Керри в дни войны. Тайна «Альтамаре» (страница 33)

Старшему мальчику не понравился ее тон; таким тоном взрослые говорят, когда стараются занять детей.

– Слышали мы эти истории, – сказал он. – Про черепа и прочее! Чепуха, ей-богу!

Кэрри посмотрела на него.

– Альберт Сэндвич тоже говорил, что это чепуха. Он утверждал, что череп сохранился, по-видимому, от поселения, существовавшего в бронзовом веке. Можно узнать в

Британском музее, говорил он и предлагал отвезти череп, когда кончится война, в музей. Он интересовался такими вещами. – Она помолчала. – Папе тоже было бы интересно, правда? Альберт был во многом похож на папу.

Она улыбалась, но голос ее был напряженным, будто она старалась справиться с собой. Может, так оно и было, потому что она вдруг глубоко и порывисто вздохнула и, оставив детей, спустилась к тому месту, где из насыпи торчал плоский камень. Она встала на него, и ветерок заиграл ее волосами.

– А вот и дом, – сказала она. – Идите сюда, посмотрите.

Они подошли к ней и взглянули туда, куда она показывала, в прогалину среди тисов. Далеко внизу лежала

Долина друидов, на краю которой, как в изгибе локтя, укрылся кукольный домик с высокими трубами.

– А вот и тропинка, – заметила дочь Кэрри. – Немного скользко и грязно, но, если хочешь, можем спуститься вниз.

– Зачем? – пожала плечами Кэрри. – Нет смысла. Там никто не живет. Да там и некому теперь жить.

Они снова посмотрели вниз.

– Одни руины, – подтвердил старший мальчик.

– Да, – согласилась Кэрри. Голос ее снова потускнел.

Словно она заранее все это знала, но не теряла надежды.

– Все равно можем спуститься.

– А потом лезть назад?

– Вот уж ленивый-то! Ленивый толстяк!

– Сам ленивый! Пошли спускаться, тут не очень далеко.

– Нет, – резко сказала Кэрри. Собственная резкость удивила ее. Закрыв рукой рот, она издала какой-то странный, дрожащий смешок и взглянула на детей.

Они во все глаза смотрели на нее и видели, как ее лицо заливает краска. Она вынула из кармана темные очки и надела их. Теперь ее глаз не было видно.

– Извините, – сказала она, – но не могу. Правда, не могу. Честное слово. – И снова засмеялась тем же странным смехом. Похожим на плач. – Извините, – повторила она. – Тащила вас в такую жару. Какая глупость. Но я хотела показать вам… И самой еще раз посмотреть. Нам с

Ником здесь было так хорошо. Я думала… Я надеялась, что именно это мне и вспомнится.

Дети молчали. Они не понимали, о чем она говорит, но чувствовали, что их мать чего-то боится. И им тоже стало страшно.

Она поняла это. Глубоко вздохнув, она неуверенно улыбнулась.

– Простите меня, мои хорошие. Все в порядке. Не волнуйтесь за меня.

«Далеко не все в порядке», – подумал старший мальчик.

Взяв ее за руку, он сказал:

– Пошли обратно. Вернемся как раз к чаю.

Повинуясь его взгляду, остальные тоже двинулись в обратный путь. Кэрри шла за ними, спотыкаясь, словно ничего не видя из-за темных стекол своих очков, но он крепко держал ее за руку. Рука ее была холодной.

– Мы дойдем быстро, – сказал он. – Спускаться ведь легче, чем подниматься. Попьем чаю, и ты сразу почувствуешь себя лучше. В кафе, наверное, есть чай? Правда, там не очень-то приятно, как, впрочем, и в самом городе.

«Какой упадок!» – думал он, когда они только въехали в город и их машина шла по главной улице. Забитые досками витрины лавчонок и одни пожилые люди: либо дремлют на пороге домов, либо куда-то бредут под жарким солнцем.

Город словно ждет своей смерти.

– Шахту закрыли, – сказала Кэрри. – Во время войны она работала, но оказалось, что пласты угля залегают слишком глубоко. Разрабатывать их было невыгодно. Поэтому, как только острая нужда в угле исчезла, шахту закрыли, а потом и железную дорогу. И как это я сразу не догадалась?

Она сказала это так, будто говорила не только об умирающем городе. Она вздохнула, и он почувствовал, что рука ее дрожит.

– Места, где человек жил, меняются, пожалуй, больше, чем он сам. Человек с годами не очень меняется. Я думала, что стала совсем другой, но оказалось, нет. Вообще-то говоря, то, что произошло, случилось совсем не по моей вине, быть этого не могло, не вижу никакой логики. Именно это я и твердила себе все эти годы, но разве слушаешь голос разума? Когда мне было двенадцать с половиной лет, я совершила страшное преступление, натворила нечто ужасное, как мне, по крайней мере, тогда казалось, и ничто не могло изменить это чувство…

Чего не могло изменить? Ему хотелось понять, о чем она говорит, какое преступление она совершила? Это было, гораздо интереснее, чем друиды или черепа, но спросить он не осмеливался. Она говорила, больше обращаясь к самой себе, чем к нему, она, наверное, не видела, что он слушает.

Расскажет, когда придет время. А может, и не расскажет.

Во всяком случае, у нее был слишком утомленный вид, чтобы приниматься за рассказ. Она безумно устала и была бледная-пребледная. «Вот если бы папа был с нами! – подумал он. – Если я пройду весь путь до города с закрытыми глазами, тогда свершится чудо, и папа будет здесь. Нет, глупости! Узнай он сам, что кто-нибудь другой вот так загадывает, он бы досыта насмеялся». Но малыши шагали далеко впереди, а маме ни за что не догадаться, о чем он мечтает. Может, ей и вправду кажется, что она не изменилась, но додуматься до того, что он загадал, в ее годы не под силу. Он шел, держа ее за руку – она вела его – и чуть отвернув голову, чтобы не было видно, что у него глаза закрыты, и, кроме того, ему помогал ласкавший его щеку солнечный луч. Самое трудное впереди, когда кончится прямая дорога. Придется пройти через калитку и шагать по полю. Но чуда не произойдет, если загадаешь что-нибудь легкое. А если он сумеет все это преодолеть и она ничего не заметит, то, когда они войдут в кафе, отец будет уже там.

Он будет их ждать и улыбаться…

– Господи, о чем ты думаешь? Гримасничаешь, как обезьяна, да еще с закрытыми глазами!

Старший мальчик открыл глаза, увидел обращенную к нему улыбку матери, и уши у него загорелись.

– Я играл сам с собой.

– В твоем-то возрасте? Мы могли свалиться с обрыва.

Она дразнила его, словно маленького, но он не обижался, потому что она снова выглядела радостной. Когда она сняла очки, солнце заглянуло ей в глаза, и они засветились зелеными огоньками.

– Смотри! – сказала она. – Отсюда весь город как на ладони.

Заросшие лесом склоны остались позади, и перед ними открылась низина. Сочные, потравленные овцами луга, поделенные на прямоугольники каменными изгородями, подступали прямо к огородам позади домов. Узкие прямые улицы; одна длинная и тонкая, как позвоночник, тянулась посередине, а от нее, круто поднимаясь в гору, отходили похожие на ребра проулки. Было тихо, шиферные крыши домов блестели в мягком свете заката. Тем не менее, решил старший мальчик, город уродлив: дома некрасивые, а зелень окрестных холмов портили пирамиды из шлака и теперь уж никому не нужное шахтное оборудование.

– Видишь ту кучу? – спросила Кэрри. – Вон там. Мы очень любили съезжать с нее на железном листе, хотя и боялись, что он нас поймает. Он говорил, что наша одежда изнашивается раньше срока и много горячей воды уходит на стирку!

– Кто он? – спросил старший мальчик, но она, по-видимому, не расслышала его.

Она не отрывала глаз от города и улыбалась чему-то, понятному лишь ей одной.

– А вон гостиница, где мы остановились, – сказала она спустя минуту. – Называется «Собака с уткой». А то здание под зеленой крышей – это часовня, где мы занимались, потому что в школе на всех не хватало места. Это была маленькая школа, в ней не могли разместиться все ученики, что приехали из Лондона. А вот здесь, где мы сейчас стоим, на этом самом месте, поезд гудел, выходя из-за поворота.

Всей долине был слышен его гудок. «Извержение вулкана, а не паровозный гудок», – говорил Ник: он воспринимал его болезненно, потому что, когда услышал впервые, у него началась рвота. Хотя, по правде говоря, стошнило его не от гудка. А потому, что он устал и наплакался, уезжая от мамы и из дома… – На мгновение она задумалась, вспомнив, как это было горько, но тут же рассмеялась. – Главная же причина состояла в том, что он слишком много съел. Ребенком он был ужасным обжорой.

– Он и сейчас обжора, – заметил старший мальчик. –

Подумаешь, какая новость! Рассказывай дальше.

– А я что делаю? – рассердилась Кэрри, став, по его мнению, больше похожей на зловредную девчонку его же возраста, чем на маму. – Но мой рассказ начнется с того, что дядю Ника вырвало…

2

Его вырвало прямо на колени мисс Фазакерли. Плохо ему стало, как только они, сделав пересадку, сели в местный поезд, состоявший из небольших вагонов, которые почему-то немилосердно трясло. Но внезапный гудок паровоза прикончил его.

Такой шум – будто небо разверзлось.

– И мертвый-то напугается, – заметила мисс Фазакерли, промокая носовым платком свою юбку и лоб Ника. Он откинулся на спинку сиденья, позволяя ей ухаживать за ним, а сам, как всегда, и пальцем не пошевелил.

– Бедняжечка!

– Сам виноват, – рассердилась Кэрри. – С тех пор как мы выехали из Лондона, он, не переставая, жует. Жадный поросенок! Помойка!

Он съел не только свой собственный завтрак – сэндвичи с холодными сосисками и бананы, – но и почти весь ее.

Кэрри сама отдала ему свою порцию, чтобы хоть немного его утешить; она понимала, что ему еще труднее, чем ей, расстаться с домом и с мамой. Или делал вид, что труднее.