Либба Брэй – Мятежные ангелы (страница 81)

— Ох, разумеется, лорд Надменность.

— Нет, — мягко возражает Картик, — могу ли я сам пригласить тебя на танец?

Он и правда предлагает мне потанцевать. Я оглядываюсь по сторонам. В доме все спят. Даже солнце дремлет под плотным одеялом серых туч. Вокруг никого, но кто-нибудь может появиться в любое мгновение. В голове звучит отчаянный голос, предостерегая: «Ни в коем случае! Это неприлично! Неправильно! Что, если вас кто-нибудь увидит? И как насчет Саймона…»

Но руки сами решают за меня, они поднимаются навстречу Картику, едва замечая утренний рождественский холод.

— А… э-э… твоя вторая рука должна лежать на моей талии, — говорю я, глядя на наши ноги.

— Так? — спрашивает он, кладя ладонь мне на бедра.

— Выше, — хриплю я. Его ладонь передвигается к талии. — Вот так, да.

— Теперь что?

— Теперь танцуем, — говорю я, и от моего дыхания в воздухе плывет легкое облачко белого пара.

Сначала он кружит меня медленно и неловко. Между нами такое расстояние, что вполне поместился бы и третий человек. Я внимательно смотрю на наши ноги, которые движутся так близко друг от друга… и оставляют следы на тонком слое опилок.

— Мне кажется, дело пошло бы лучше, если бы ты не отстранялась так, — говорит Картик.

— Но полагается держаться именно так, — отвечаю я.

Он привлекает меня ближе к себе, гораздо ближе, чем это допустимо. И теперь расстояние между его грудью и моей уж слишком мало. Я невольно оглядываюсь, испугавшись, но вокруг никого нет, никто нас не видит, кроме лошадей. Рука Картика скользит с моей талии к пояснице. Он все кружит и кружит меня, и его ладонь согревает мою спину, а вторая рука сжимает мои пальцы, и у меня вдруг начинает кружиться голова.

— Джемма, — говорит Картик, и мне приходится посмотреть в его чарующие карие глаза. — Я должен кое-что сказать тебе.

Нет, он не должен этого говорить. Он все погубит, разрушит! Я резко отступаю, рука сама собой прижимается к животу, я как бы пытаюсь поддержать себя…

— Ты в порядке? — спрашивает Картик.

Я слабо улыбаюсь и киваю.

— Холодно, — говорю я. — Пожалуй, мне лучше вернуться домой.

— Но сначала я должен тебе сказать…

— У меня еще так много дел, — перебиваю его я.

Он протягивает мне кинжал-амулет. Наши руки соприкасаются, и весь мир как будто задерживает дыхание, а потом губы Картика, теплые, нежные, касаются моих губ. Я словно внезапно попала под летний дождь, такое у меня ощущение.

— Пожалуйста, не надо…

— Это потому, что я индиец? — спрашивает Картик.

— Конечно, нет, — удивляюсь я. — Я вообще никогда не думала о тебе как об индийце!

Его как будто ударили. Потом он откидывает голову назад и хохочет. Я не понимаю, что я сказала такого смешного. Он смотрит на меня так жестко, что я чувствую, как у меня разрывается сердце.

— Значит, ты никогда не думала обо мне как об индийце… Что ж, это огромное облегчение для меня.

— Я… я совсем не в этом смысле… я и не думала…

— А вы, англичане, вообще никогда не думаете.

Он направляется в глубь конюшни, а я спешу за ним.

Мне и в голову не приходило, что это может прозвучать настолько оскорбительно. Но теперь, с большим запозданием, я понимаю, что Картик прав, что в глубине души я считала само собой разумеющимся, что могу быть совершенно откровенной и свободной с Картиком, потому что… потому что он индиец, а значит, между нами ничего не может быть. И что бы я ни сказала сейчас, все будет ложью. Я все запутала, все испортила.

Картик начинает собирать в заплечный мешок свои скудные пожитки.

— Куда ты собрался?

— К Ракшана. Пора мне занять свое место. Начать дальнейшее обучение и продвижение.

— Пожалуйста, не уходи, Картик! Я не хочу, чтобы ты уходил…

Это самые честные слова, произнесенные мной за последнее время.

— Что ж, могу только посочувствовать.

Служебные помещения оживают. Слуги двигаются, как маленькие механические фигурки на часах.

— Тебе лучше уйти домой. И не будешь ли ты так любезна передать вот это Эмили от меня? — ледяным тоном произносит Картик. Он протягивает мне второй подарок, и сверток настолько небрежен, что я вижу — это «Одиссея». — Скажи ей, мне очень жаль, что я не могу и дальше учить ее читать. Ей придется поискать кого-нибудь другого.

— Картик, — начинаю я и тут вдруг вижу, что он оставил мой давний подарок стоять возле стены. — А крикетную биту ты не хочешь забрать?

— Крикет. Такая английская игра! — говорит он. — Прощайте, мисс Дойл.

Он закидывает мешок за спину и уходит, растворяясь в утреннем свете.

ГЛАВА 37

К полудню лондонские улицы наполняются сплошным звоном колоколов, призывающих всех и каждого в церкви. Бабушка, Том и я сидим на жесткой деревянной скамье, а над нами текут в воздухе слова преподобного, вольно пересказывающего священные тексты.

— И потом Ирод, тайно призвавший волхвов, тщательно расспросил их о времени появления звезды. А потом послал их в Вифлеем, сказав: «Идите туда и как следует поищите среди малых детей; когда же найдете его, дайте мне знать, чтобы я тоже мог прийти и поклониться ему».

Я оглядываю церковь. Вокруг меня склоняются в молитве головы. Люди выглядят довольными. Счастливыми. В конце концов, это же Рождество.

На неровно освещенном витраже изображен ангел, принесший благую весть. У его ног — коленопреклоненная Мария, с трепетом слушающая божественного посетителя. На ее лице написаны благоговение и страх, она ошеломлена даром, о котором не просила, но который ей тем не менее придется принять. И я гадаю, почему нигде не описаны ее ужасные сомнения.

— И когда Ирод понял, что волхвы посмеялись над ним, впал в крайний гнев, и послал за волхвами, и приказал уничтожить всех младенцев в Вифлееме и его окрестностях…

Почему нигде нет картины, на которой изображалась бы женщина, говорящая: «Нет, извините, мне такой подарок не нужен. Можете забрать его обратно. Я предпочитаю быть простой овечкой, о которой кто-то заботится, и заниматься домашними делами, и я не желаю быть какой-то святой провозвестницей».

Вот такой витраж мне бы очень, очень хотелось увидеть.

Луч света просачивается сквозь стекла, и ангел кажется пылающим, как само солнце.

Мне позволено провести день с Фелисити и Энн, чтобы бабушка и Том могли заняться отцом. Миссис Уортингтон ищет наряды для малышки Полли, отчего у Фелисити отвратительное настроение, под стать моему собственному. Только Энн искренне наслаждается этим днем. Ведь это первое на ее памяти Рождество, которое она проводит в настоящем доме, да еще и собирается на бал, у нее голова кругом идет от всего этого, и она терзает нас бесконечными вопросами.

— А я должна украсить волосы цветами и жемчугом? Или это уж слишком дурной вкус?

— Дурной вкус, — бормочет Фелисити. — Я вообще не понимаю, почему мы должны брать ее в свой дом. Я бы сказала, что есть куча куда более подходящих родственников.

Я сижу возле туалетного столика Фелисити и расчесываю волосы щеткой, подсчитывая движения, при каждом взмахе щетки видя перед собой полные боли глаза Картика…

— Шестьдесят четыре, шестьдесят пять, шестьдесят шесть…

— Они с ней носятся, как будто она настоящая принцесса, осчастливившая нас визитом, — ворчит Фелисити.

— Но она очень хорошенькая малышка, — не подумав, заявляет Энн. — Я вот думаю, нужны ли духи? Джемма, а Тому нравятся девушки, которые пользуются дерзкими ароматами?

— Ему нравится запах конюшни, — огрызается Фелисити. — Ты можешь изваляться в навозе, тогда точно завоюешь его любовь.

— Ты слишком сердита сегодня, — недоумевает Энн.

Мне не следовало с ним танцевать. Я не должна была позволять ему целовать меня. Но я хотела, чтобы он меня поцеловал… А потом я его оскорбила.

— Ох, какая же скука! — фыркает Фелисити, направляясь к кровати, заваленной чулками, нижними юбками, шелковым бельем.

Похоже, все содержимое платяных шкафов Фелисити вывалено сюда на всеобщее обозрение. И все равно она никак не может найти что-нибудь подходящее.

— Никуда я не пойду! — заявляет вдруг она.

В раздражении она падает на кушетку, ее халат распахивается, шерстяные чулки сползли до самых лодыжек. Она и думать забыла о том, чтобы держаться с подобающей скромностью.

— Но этот бал дает твоя мать, — напоминаю я. — Ты должна там быть. Шестьдесят семь, шестьдесят восемь…