Либба Брэй – Мятежные ангелы (страница 22)

— И вам счастливого Рождества, мадемуазель Лефарж.

— Ах да… постарайтесь во время каникул поработать над своим французским, мадемуазель Дойл. Это же время чудес. Возможно, и нам будет даровано одно из них.

Через несколько часов школа Спенс почти полностью опустела. Лишь несколько учениц остаются еще в ее стенах. И весь день девушки уезжают одна за другой. Я из окна спальни смотрю, как они выбегают на улицу, под порывы холодного ветра, чтобы сесть в экипажи и уехать на железнодорожную станцию. Я вижу, как они прощаются, как обещают друг другу встретиться на том или ином балу или в опере. Просто удивительно, что они говорят все это со слезами, твердят: «Я буду так скучать по тебе!» — как будто им и в самом деле невероятно тяжело расставаться.

Теперь вся школа в моем распоряжении, и я трачу некоторое время на ее изучение; поднимаюсь по крутой лестнице, чтобы заглянуть в узкие башенки, из их окон с высоты птичьего полета видны окружающие школу Спенс земли. Я прохожу мимо запертых дверей, заглядываю в темные комнаты, отделанные деревянными панелями, больше похожие на музейные залы, чем на места, предназначенные для жизни. Я брожу по зданию до тех пор, пока не наступает темнота, и хотя мне давно пора ложиться в постель, я не думаю, что кто-нибудь меня хватится.

Когда я наконец добираюсь до своего этажа, я внезапно останавливаюсь, похолодев. Половинка огромной двери, ведущей в обгоревшие остатки восточного крыла, приоткрыта. В замочной скважине торчит ключ. За все время, что я провела в школе, я ни разу не видела эту дверь незапертой, и я не понимаю, почему бы ей вдруг оказаться открытой теперь, когда школа опустела.

Почти опустела.

Я подкрадываюсь поближе, стараясь не издать ни единого звука. Слышны чьи-то голоса. Не сразу, но я узнаю их: это миссис Найтуинг и мисс Мак-Клити. Непонятно, о чем они говорят. Из-за двери тянет сквозняком, и до меня доносятся обрывки фраз: «Необходимо начинать…», «Лондон…», «Они нам помогут…», «Я надежно спрятала…».

Мне страшно заглянуть туда, поэтому я просто приближаю ухо к щели, как раз когда миссис Найтуинг говорит: «Я об этом позабочусь. В конце концов, это моя обязанность».

И тут же мисс Мак-Клити открывает дверь и видит меня.

— Подслушиваете, мисс Дойл? — спрашивает она, обжигая меня взглядом.

— Что такое? В чем дело? — резко произносит миссис Найтуинг. — Мисс Дойл! Что это значит?

— Я… извините, миссис Найтуинг. Я услышала голоса…

— И что именно вы услышали? — спрашивает миссис Найтуинг.

— Ничего, — растерянно бормочу я.

— И вы ожидаете, что мы вам поверим? — ехидно интересуется мисс Мак-Клити.

— Но это правда! — лгу я. — В школе так пусто, я не могла заснуть…

Мисс Мак-Клити и миссис Найтуинг переглядываются.

— Лучше отправляйтесь в постель, мисс Дойл, — говорит миссис Найтуинг. — А в будущем вам следует сразу давать знать о своем присутствии.

— Да, миссис Найтуинг, — говорю я и почти бегом бросаюсь в свою спальню в конце коридора.

«О чем они говорили? Что им необходимо начинать?»

С немалым трудом я стаскиваю с себя ботинки, платье, корсет и чулки, оставшись наконец в одной сорочке. В волосах у меня ровно четырнадцать шпилек. Я вытаскиваю их по одной дрожащими пальцами, старательно пересчитывая. Рыжие локоны рассыпаются, и я облегченно вздыхаю.

Но это не помогает. Я слишком перенервничала, чтобы заснуть. Мне нужно отвлечься, чем-то занять ум. Энн держит под кроватью целую кучу журналов, из тех, что наполнены советами для дам и картинками с последними фасонами платьев. Я достаю один. На обложке изображена прекрасная женщина. Ее прическа украшена перьями. Кожа у нее безупречно-кремовая, а взгляд одновременно и добрый, и слегка меланхоличный, как будто она любуется на закат, одновременно думая о том, как лучше перевязать ободранные коленки плачущим деткам. Я совершенно не понимаю, как можно смотреть таким вот образом. И вдруг меня охватывает новый страх: что я никогда, никогда не стану такой же милой.

Я сижу у туалетного столика, глядя на себя в зеркало, так и эдак поворачивая голову. Профиль у меня вполне приличный. У меня прямой нос и хороший подбородок. Снова чуть повернув голову, я рассматриваю веснушки и слишком светлые брови. Безнадежно. Нет, не то чтобы в моей внешности было что-то ужасное; просто в ней нет ничего такого, что привлекало бы внимание. Никакой загадочности. Я не из тех, чей портрет поместили бы на обложку недорогого журнала, чтобы на меня восторженно любовались читательницы. Я не из тех, у кого множество поклонников, кого воспевают в стихах. И не могу сказать, что меня это совсем не беспокоит.

Когда мне придется посещать званые ужины и балы — если я буду их посещать, — что увидят во мне другие? Заметят ли они меня вообще? Или со мной придется танцевать вздыхающим от скуки двоюродным братьям, милым старым дядюшкам, каким-нибудь дальним родственникам, которые будут вынуждены проявлять вежливость, потому что к тому их начнут подталкивать жены, матушки и хозяйки приемов?

Могу ли я стать богиней? Я расчесываю волосы и рассыпаю их по плечам — я видела такое на довольно дерзких афишах опер, в которых какие-нибудь больные чахоткой дамы умирают ради любви, умудряясь при этом выглядеть ошеломительно прекрасными. Если я буду смотреть чуть вбок, слегка приоткрыв губы, возможно, меня и сочтут соблазнительной. Но все равно моему отражению чего-то не хватает. Я осторожно приспускаю с плеч сорочку, обнажая кожу. Потом слегка встряхиваю головой, чтобы волосы немножко растрепались, как будто я — какая-нибудь лесная нимфа, нечто дикое, необузданное…

— Уж извини, — говорю я своему отражению. — Не думаю, что мы когда-нибудь встретимся. Я…

Слишком бледная. Вот в чем дело. Я щиплю щеки, вызывая румянец, и начинаю сначала, говоря низким горловым голосом:

— Кто это так бесцеремонно вторгается в мой лес? Назови свое имя! Ну же!

За моей спиной кто-то негромко откашливается и отвечает шепотом:

— Да это я, Картик!

Я тихонько взвизгиваю. Стремительно вскочив, я цепляюсь ногой за ножку стула и шлепаюсь на ковер, а стул летит на меня сверху. Картик выходит из-за ширмы, за которой мы прячемся, переодеваясь; он держит руки перед собой, ладонями вперед.

— Пожалуйста, не кричи!

— Да как ты посмел!

Поднявшись на ноги, я бросаюсь к платяному шкафу за халатом. Ох, боже, да где же этот халат?..

Картик опустил голову и смотрит в пол.

— Я… Я совсем не хотел, уверяю тебя… Я сидел там, но задремал, а потом… Ты… ты уже оделась?

Я нашла халат, но пальцы не слушаются, я не могу застегнуть его как следует. Все пуговицы попадают не в те петли. Халат сидит на мне очень странно, он перекошен сверху донизу. Я скрещиваю руки на груди, чтобы хоть как-то прикрыть получившееся безобразие.

— Может, тебе это неизвестно, но совершенно непростительно прятаться в комнате какой бы то ни было леди. И сидеть тайком, пока она раздевается… — Я просто исхожу гневом. — Непростительно!

— Прости, пожалуйста, — бормочет Картик с глупым видом.

— Непростительно! — повторяю я.

— Может, мне лучше уйти, а потом вернуться?

— Если ты уже здесь, можешь и остаться.

По правде говоря, я только рада его обществу после недавних неприятных столкновений.

— Итак, какое же срочное дело заставило тебя вторгнуться сюда и спрятаться за моей ширмой?

— Ты входила в сферы? — спрашивает Картик.

— Да. Но там вроде бы ничего не изменилось. Все прекрасно, как прежде.

Я умолкаю, думая о Пиппе. О красавице Пиппе, на которую Картик однажды смотрел с таким благоговением… И вспоминаю ее предостережение насчет Ракшана.

— Что такое? — спрашивает Картик.

— Ничего. Мы должны попросить кого-нибудь там помочь нам. Стать кем-то вроде проводника.

Картик качает головой:

— Это не слишком разумно! Я ведь уже говорил тебе, ничему и никому в сферах нельзя сейчас доверять.

— Но там есть кое-кто, кому мы можем довериться.

— Откуда ты знаешь, что это так?

— Потому что это Пиппа, — тихо отвечаю я.

Глаза Картика округляются.

— Мисс Кросс? Но я думал…

— Да, и я тоже так думала. Но я видела ее там вчера прошлой ночью. Она ничего не знает о Храме, но готова помочь нам отыскать его.

Картик пристально смотрит на меня.

— Но если она не перешла на другую сторону, она поддастся злу.

— Она говорит, что ей это не грозит.

— Ты не должна ей доверять. Она может уже быть зараженной злом.

— Но в ней нет ничего подозрительного, странного, — возражаю я. — Она все так же…

Я чуть не сказала: «Она все так же прекрасна».

— Она что?

— Она все та же Пиппа, — тихо говорю я. — И она знает о сферах больше, чем мы. И может помочь нам. Это куда полезнее, чем все твои советы.