Лиана Мориарти – Что забыла Алиса (страница 81)
— Спасибо! — взволнованно сказала Алиса, и у нее чуть не закружилась голова от благодарности и облегчения.
— Не за что, — улыбнулся Ник в ответ.
Она увидела, что он весь сияет гордостью, потому что пришел к ней на помощь. Он все устроил. Он очень любил все для нее устраивать.
Так что не совсем верно было бы говорить, что помощи от него было не дождаться или работа всегда была у него на первом месте.
Может, нужно было чаще его просить? Если бы она почаще притворялась, что распадается на части, он мог бы стать рыцарем на белом коне. Вот только не было ли это по-сексистски, нехорошо? Если бы она не сделала из себя эксперта по любым вопросам, касающимся детей, если бы она не упорствовала, одевая их совершенно не сообразно ни с чем! Он терпеть не мог, когда его все время выставляют глупцом, и поэтому просто остановился. А все из-за своей глупой гордости.
Она же глупо гордилась тем, что стала не просто лучшей матерью, а, так сказать, матерью-профессионалом. Словно говорила: «Я не вписалась в твой мир, Ник, в мир женщин в деловых костюмах, похожих на Элизабет, зато великолепно вписалась в свой».
Она добежала до самого крутого уклона в их маршруте — Джина всегда честила его самыми последними словами. Мышцы на икрах начали поднывать.
Приятно было понимать, что на каждое плохое воспоминание о браке приходилось другое — хорошее. Ей хотелось припомнить все как можно яснее, понять, что все не было ни сплошь белым, ни сплошь черным. Жизнь переливалась миллионами красок. И пусть даже в конце концов ничего так и не вышло, но было не так уж плохо. Брак закончился, но это не значило, что в нем не было совсем ничего хорошего.
Она думала о том очень необычном времени, когда к ней только что вернулась память. Поначалу образы, слова, эмоции обрушивались на нее, точно огромные волны. Она просто задыхалась в их хаосе. Через несколько дней разум как будто притих, все встало на свои места, и она ощутила блаженное спокойствие. Без памяти она словно плавала в туманных водах; теперь она снова стала все ясно видеть. А видела она вот что: она рассталась с мужем и влюблена в Доминика. Вот так вот. С Домиником ей было хорошо и спокойно, потому что он был очарован ею, восхищался ею, искренне хотел узнать, что она за человек. Воспоминания о Нике были неизменно горестными, яростными и очень болезненными. Он уже заранее решил, что она такое, ставил ей в строку каждый промах, каждую обиду, каждую ошибку. Дошло до того, что ей стало тяжело находиться с ним в одной комнате. Сама мысль о том, что она задумывалась, не начать ли снова, вызывала у нее дрожь отвращения. Как будто ее одурманили, загипнотизировали, одурачили и обманули.
Не то чтобы к ней вернулись воспоминания всех этих десяти лет. Это она вернулась к самой себе, к той себе, которую сделали эти десять лет жизни. Сказать, что она успокоилась, просто стерев все горести и боль из памяти, было бы обманом. Молодая Алиса была дурочкой. Милой невинной дурочкой. У молодой Алисы не было этого опыта десяти лет жизни.
Но как бы она ни старалась примириться с ней, как ни ругала ее, как ни горевала, та молодая Алиса упорно отказывалась возвращаться.
Следующие несколько месяцев она продолжала идти вперед. Она платила за бензин на заправке и обнаруживала, что рука сама тянется за плиткой божественного шоколада «Линдт». Она серьезно договаривалась с Ником о том, кто, как и откуда будет забирать детей, и ловила себя на том, что может задавать ему пустяковые, не относящиеся к делу вопросы: например, что у него было сегодня на завтрак. Она спеша собиралась в спортзал и ловила себя на том, что звонит Элизабет и предлагает вместо этого сходить куда-нибудь выпить кофе. Она разрывалась между встречами, а внутренний голос шептал ей: «Угомонись…»
В конце концов она совсем перестала сопротивляться и выкинула белый флаг. Молодой Алисе было позволено остаться с одним условием: не есть слишком много шоколада.
Казалось, что в глаза ей вставили линзы, и теперь жизнь была видна ей с двух совершенно разных сторон. Можно было смотреть со стороны себя молодой — глуповатой, неискушенной. А можно было со стороны себя взрослой — мудрой, чувствительной и чуть более циничной.
И может быть, молодая Алиса не всегда была совсем уж не права.
Взять хотя бы Мадисон. Перед тем как потерять память, Алиса с ней совсем не ладила. Она просто затюкала ее, возмущалась ее поведением, а самое постыдное — винила Мадисон за тот случай с Джиной. Если бы они не поехали тогда к зубному, Джина в тот роковой момент не заворачивала бы за угол. Они остановились бы, попили бы где-нибудь кофе.
Мадисон была достаточно сообразительной, чтобы чувствовать отвращение Алисы. Она и без того переживала все не по-детски глубоко. На ее глазах погибла лучшая подруга матери, а потом расстались родители.
Неудивительно, что она закрывалась. Элизабет посоветовала психотерапевта, о котором ей говорили. Некто доктор Джереми Ходжес. Теперь Мадисон ходила к нему два раза в неделю, и, кажется, не зря. По крайней мере, в школе она больше ни к кому не лезла. Мужа Кейт отправили куда-то в Европу, и семейство Харпер безболезненно исчезло из их жизни.
Кто-то дружески посигналил Алисе; она обернулась и увидела, что это миссис Берген в своей маленькой голубой «хонде». Это было странно, но с того момента, как к Алисе вернулась память, она поняла, что вопрос о стройке совершенно перестал интересовать ее. Сама эта идея — продать дом, выручить кругленькую сумму и перебраться в новое место, лишенное всяких воспоминаний, — стала казаться совершенно бредовой. Она знала, что плохие воспоминания все равно останутся при ней, а с хорошими не хотелось расставаться просто так, за здорово живешь.
С другой стороны: а что поделаешь, если застройщики победят? Все меняется. Еще как меняется…
Она добралась до угла, где погибла Джина, снова пережила весь ужас того момента и неприятие случившегося. Со времени потери и обретения памяти горе ее сильно изменилось. Оно стало проще и спокойнее. Раньше она ухитрялась распределять его по направлениям: ярость к Нику (ему нужно было взять сторону Джины, когда они с Майком расходились); холодность к Элизабет (она всегда недолюбливала Джину); раздражение к Мадисон (Джина осталась бы жива, сиди они все в одной машине). Когда она слышала о том, что в ее жизни случилась гибель подруги, ее чувства буквально вырывались из узды. А теперь она просто тосковала по ней.
В руке зазвонил телефон. Она тут же нажала на кнопку ответа, не посмотрев, кто это.
— Слышала? — без предисловий обратился к ней Доминик.
— Нет еще, — отпарировала она. — Не занимай линию.
— Извини, — хохотнул он. — До вечера. Я приношу курицу, правильно?
— Да, да! Закругляемся!
Как он любит все проверять и перепроверять… По два раза, по три. Просто так, на всякий случай. Со временем это может стать противной привычкой, но, честно говоря, у каждого есть свои противные привычки. Ей бы даже в голову не пришло попросить Ника о чем-нибудь столь прозаическом, как купить курицу гриль к самому обычному ужину! Слишком уж занят был Ник, слишком важен. Когда Доминик возвращался после работы, он с головой уходил в домашнюю жизнь. С Ником было совершенно иначе: иногда казалось, что Алиса с детьми для него как бы не совсем существуют, что настоящая его жизнь проходит в офисе, и только в офисе. Как будто у Доминика было меньше стрессов на работе! Да, Ник возглавлял компанию, но ведь и у Доминика под началом была целая школа. И кто из них, если задуматься, приносил больше пользы обществу?
Ей очень хотелось перестать сравнивать Ника и Доминика: получалось, будто Доминика она любит только за то, что он совсем не похож на Ника. Иногда даже казалось, что роман с ним она затеяла для того, чтобы понять, чем он отличается от Ника.
На следующий день они с Домиником пошли на матч футбольной команды Тома; Ник тоже был. Она не сомневалась, что Ник, сидя на противоположной трибуне, не сводит с них глаз, поэтому чуть больше, чем нужно, смеялась шуткам Доминика. Честно говоря, ей даже стало немного нездоровиться.
Весь ужас был в том, что, хотя Ник был и не с ними, она все время представляла, как он смотрит.
Что же получается, ее роман с Домиником — это просто представление?
Она перешла на быстрый шаг, тяжело дыша, и вспомнила, как сидела с Ником в кухне, как они пили вино, как необыкновенно легко стало, когда она его поцеловала.
Глупо. И даже отвратительно. Хотя он ведь поцеловал ее в ответ. Он был явно не против «попробовать еще раз».
А вот у нее не было никакого желания повторять этот опыт. Ну совершенно никакого. Все, проехали. Пора двигаться дальше. Она все правильно решила. Дети любят Доминика. С ним они проводили времени, похоже, куда больше, чем с собственным отцом.
Теперь они с Ником были такими цивилизованными, такими взрослыми! Наконец-то они договорились о разделе родительских обязанностей так, как это удобно было обоим. Нику не отошла половина всего времени, но детей он видел гораздо чаще, чем только по выходным. По пятницам он стал уходить с работы пораньше, так что мог забирать их из школы.