Ли Веталина – Проклятие Грей (страница 2)

Вера покачала головой.

— Мои картины сбываются, Егор. Ты знаешь. Ты видел.

Он замолчал. Взял свой стакан, покрутил в руках.

— Я видел, — сказал он тихо. — Две работы. Ту, с падающим самолётом, и ту, с пожаром. Я тогда не поверил. Думал, совпадение. Но прошло три дня — и случилось. Они писали в новостях: учебный самолёт упал в поле в соседней области. Полностью сгорел. Никто не выжил. А потом была та, с наводнением. Ты нарисовала реку, вышедшую из берегов. Я смотрел и думал: «Ну, вода, весна, бывает». А через две недели прорвало дамбу. Тысячи людей остались без крова. Ты не могла этого знать. Ты просто нарисовала.

— Я не нарисовала, — поправила Вера. — Холст нарисовал сам.

— Это одно и то же.

— Нет. Разное. Если бы я рисовала, я бы остановилась. Я бы могла не закончить, не доводить до конца. А он не спрашивает.

Егор накрыл её ладонь своей.

— Вера, я верю тебе. Я всегда верил. Но что ты хочешь сделать? Сжечь холсты? Перестать рисовать?

— Я не знаю. Сегодня дедушка сказал, что в музей привезут новую картину. Неизвестного художника. Странную. И попросил меня прийти. А когда я спросила, видел ли он когданибудь живую картину, он ответил: «Видел один раз. И больше не хочу».

Егор поднял бровь.

— Дедушка Денис? Твой, который сторожем в музее работает? Бывший художник?

— Да.

— Он что-то знает.

— Знает, — согласилась Вера. — Но не говорит.

Они допили кофе, заказали ещё по одному. Разговор перешёл на учёбу, на то, как Егор провалил зачёт по рисунку — «смешал не те тени», на то, как Вера, наоборот, получила похвалу от преподавателя за этюд старого клёна. Говорили о красках, о пигментах, о том, что настоящий ультрамарин теперь не найти, а заменители — бледная пародия.

— А ты не замечал, — спросила Вера, — что иногда краски ведут себя странно? Не сохнут, не ложатся, не смешиваются. Как будто не хотят.

— Бывает, — кивнул Егор. — Особенно когда пишешь с натуры, а натура сопротивляется.

— А когда холст сам дописывает себя?

— Это, наверное, у всех. Ты заканчиваешь работу, отходишь, смотришь — а там уже что-то новое. Не ты это сделал. Получилось само.

— У меня не «получилось само», — тихо сказала Вера. — У меня — пророчество.

Они замолчали. За окном смеркалось; октябрьское небо темнело быстро, лиловые сумерки спускались на набережную. Фонари ещё не зажглись, но воздух уже стал густым, как перед дождём.

— Пойдём со мной завтра в музей, — попросила Вера. — Я не хочу одна смотреть на эту новую картину.

— Боишься?

— Боюсь, — честно ответила она.

— Хорошо, — сказал Егор. — Завтра так завтра. Во сколько?

— завтра утром решим — к полудню скорее всего.

Он допил кофе, собрал этюдник.

— Надеюсь, эта картина не начнёт говорить.

— Я тоже, — ответила Вера.

Они вышли из кофейни, когда уже совсем стемнело. Ветер гнал по набережной мокрые листья. Где-то вдалеке гудел катер.

— Знаешь, — сказал Егор, глядя на воду, — а может, твой дар — это не проклятие. Может, это способ предупредить. Спасти кого-то.

— Если бы я могла выбирать, что рисовать, — ответила Вера. — А я не могу.

— Тогда научись.

Он ушёл первым, махнув на прощание рукой. Вера осталась стоять у перил, смотрела на отражения огней в тёмной воде. Мысль о том, что можно управлять даром, не отпускала. Что если она ошиблась и холст не сам дописывает себя, а просто заканчивает то, что она неосознанно начала?

Эту мысль она унесла с собой домой.

Дедушка Денис ещё не вернулся. В мастерской было темно, только холст в спальне пульсировал слабым, лилово-серым светом. Вера не стала к нему подходить. Легла в постель, укрылась одеялом и закрыла глаза.

Ей снилось, что она стоит перед пустым холстом, а с него льётся чёрная краска, заливает пол, подбирается к ногам — холодная, как октябрьская вода, пахнущая смертью.

Она проснулась в поту.

Холст стоял на своем месте накрытый простыней.

Глава 3. Музей

Музей встретил их запахом воска и старых половиц.

Вера вошла первой, толкнув тяжёлую дубовую дверь. За ней — Егор, придерживая этюдник, чтобы не стучал по косяку. Внутри было тихо, как в склепе. Дежурный кивнул изза стойки, но Вера уже знала дорогу: на второй этаж, в малый зал, куда всегда привозили временные выставки.

Дедушка Денис ждал их у входа в зал. В старой вельветовой куртке, с ключами на поясе и с лицом, которое не обещало ничего хорошего.

— Ты пришла, — сказал он Вере. — И друга привела.

— Это Егор, — представила Вера. — Мы вместе учимся.

Дедушка кивнул, окинул Егора быстрым, изучающим взглядом, каким смотрят на холст перед тем, как решиться на мазок.

— Хорошо, что пришёл, — сказал он. — Двоим легче. Может, не померещится.

— Что значит «не померещится»? — спросила Вера, но дедушка уже отворил дверь в зал.

— Сами увидите.

Зал был маленьким, с одним окном, затянутым серой тюлью. Свет сочился сквозь неё бледно, бесцветно, как бывает в октябре, когда солнце не может пробить облака. Посередине, на единственном подиуме, стояла картина.

Она была огромной. Не меньше двух метров в высоту. В тяжёлой деревянной раме, тёмной, почти чёрной. Но на холсте не было ничего. Точнее — почти ничего. Белый грунт, кое-где тронутый паутиной разводов, будто художник наносил краску и тут же смывал её. И в центре — лёгкое, едва уловимое пятно. Серое, как дым. Или живое.

— Что это? — спросил Егор, не отрывая взгляда от полотна.

— Картина «Пустота», — медленно произнёс дедушка. — Неизвестный автор. Привезли из частной коллекции. Я видел много пустых картин. Эта — не пустая. Сами взгляните

— А что на ней? — спросила Вера.

— Смотри сама.

Она подошла ближе. Остановилась в двух шагах от рамы.

Пятно в центре дрогнуло. Не изменилось — просто как будто моргнуло. Вера почувствовала, как по спине побежали мурашки.

— Я вижу женщину, — сказала она. — В чёрном пальто. Она стоит во дворе. Смотрит вверх. На меня.

Егор подошёл с другой стороны. Наклонил голову, прищурился.

— А я вижу старый дом, — сказал он. — Разрушенный. И птицу на крыше. Живую.

Дедушка молчал. Потом достал из кармана ключи, потянул за цепочку, и они зазвенели — сухо, тревожно.

— Я вижу свою жену, — сказал он тихо. — Вашу бабушку, Елизавета . Она умерла двадцать лет назад. Но здесь — она живая. И улыбается.

Вера обернулась к нему.

— Ты говорил, что видел живую картину один раз. Это она?