Ли Макинтайр – Отрицатели науки. Как говорить с плоскоземельщиками, антиваксерами и конспирологами (страница 17)

В этот момент нужно вспомнить пять порочных методов антинауки. Мы уже видели, что эти ложные схемы составляют общий сценарий любого наукоотрицательского рассуждения. Почему это важно? Потому что, зная сценарий, мы можем его изменить. Этот пятикомпонентный сценарий позволяет наукоотрицателям думать, что они в самом деле рассуждают, а не просто твердят то, чему должны верить в силу своего социального самоотождествления. Я не говорю, что наукоотрицатели учат этот сценарий дословно или даже знают о его существовании, но они усваивают его компоненты и могут научиться весьма ловко их применять. Однако, если нам удастся разорвать этот сценарий, появляется неплохой шанс убедить оппонента. Побудите его усомниться в тезисах, которые он получил от единомышленников. Заставьте его на этот раз подумать своим умом. Цель разговора с наукоотрицателем – открыть окно сомнений, дать ему увидеть картину в ином ракурсе.

Разумеется, заставить человека изменить взгляды против воли вряд ли возможно. Сколь бы вы ни были сильны в риторике (или философии), едва ли у вас получится, поймав наукоотрицателя на логическом противоречии, заставить его изменить точку зрения. Не забывайте, что, оспаривая убеждения человека, вы оспариваете его идентичность! Это не к тому, что для переубеждения оппонента нельзя приводить эмпирические доказательства; просто помните, что доказательство – это инструмент в широком контексте разговора, главная цель которого – побудить наукоотрицателя примерить новую идентичность, сделать так, чтобы он почувствовал себя в роли человека, более внимательно работающего с информацией. И лучше понял, что значит думать как ученый.

Взламывая их сценарий и предлагая собственные свидетельства, не упускайте из виду подлинную причину, по которой наукоотрицатели держатся своих антинаучных воззрений: дело в том, кем они себя чувствуют. И это значит, что вам нужно учитывать не только собственно верования наукоотрицателей, но и то, чем они их обосновывают. Сценарий нужен им для того, чтобы защищать свои взгляды, но он не объясняет, почему они эти взгляды имеют. А они усвоили их, чтобы победить свой страх, или смягчить отчуждение, или обрести идентичность, к которой стремятся. То, во что они верят, – лишь отражение того, кто они есть.

По большому счету, наукоотрицание – это не просто спор с содержанием научных теорий, это спор в первую очередь с теми ценностями и методами, на которые опираются ученые при разработке теорий. В определенном смысле наукоотрицатели бьют по самоидентификации ученых! Наукоотрицатели не просто не знают фактов – они не знакомы с научным способом мышления. И чтобы это вылечить, недостаточно просто выложить перед антинаучником доказательства; нужно заставить его переосмыслить сам способ работы с доказательствами, предложить ему попробовать новую идентичность, основанную на другом наборе ценностей.

Боюсь, это означает, что нам следует навсегда забыть модель дефицита информации. Наукоотрицателя не обратить простым восполнением недостатка знаний. Подчеркиваю, это не значит, что факты неважны или доказательства бесполезны, – имеет значение то, как приводят эти доказательства. И кто приводит. И каков эпистемологический контекст, в котором собеседники эти свидетельства получают. На конференции FEIC-2018 плоскоземельцы раз за разом отвергали мои свидетельства, потому что не доверяли ученым, собравшим их. Дефицит, от которого они страдали, – это не дефицит знаний, а дефицит доверия. Глубоко укоренившиеся в человеке верования, которые Майкл Линч называет убеждениями, не победить предложением новых данных и даже нового мышления. Нужно помочь человеку справиться с угрозой, которую новая информация несет его личности.

Глава 3. Как переубедить оппонента?

Теперь, когда мы немного больше понимаем, из чего состоит наукоотрицание, и знаем некоторые из причин и мотивов, стоящих за ним, сам собой возникает вопрос: что мы можем с этим сделать? На этом этапе преступлением было бы не обозреть эмпирическую литературу, которая утверждает, что при определенных условиях человека можно убедить доказательством. Однако, как мы увидим далее, ответы не такие уж четкие, а значит, нам придется обратиться и к притчевой литературе, которая оказывается на редкость поучительной.

Переубеждение с помощью эксперимента

В августе 2000 года политолог Джеймс Куклински с соавторами опубликовали статью «Ложные сведения и валюта демократического гражданства», в которой речь идет о том, как члены разных политических партий могут менять свои воззрения. Хотя группа Куклински разбирала скорее политический, чем научный дискурс, их выводы актуальны и для нашей темы, поскольку основной механизм переубеждения испытуемых был связан с эмпирическим свидетельством. Темой эксперимента было социальное пособие. Ученые решили проверить знания испытуемых об этом предмете, а затем установить, можно ли заставить их изменить мнение, познакомив с настоящим положением дел. Как и ожидалось, знания испытуемых о социальном обеспечении оказались хуже некуда: лишь 3 % опрошенных смогли верно перечислить хотя бы половину фактов о среднем пособии в США, процентной доле афроамериканцев среди получателей пособия и о том, какой процент федерального бюджета направляется на социальные выплаты. Стало очевидно, что испытуемые не просто не информированы, а положительно дезинформированы. Более того, исследователи отметили эффект обратной перспективы (впоследствии подтвержденный и другими экспериментами): хуже всех информированные субъекты были больше прочих уверены в корректности своих сведений.

Опросив по телефону 1160 жителей Иллинойса, группа Куклински собрала данные, позволяющие измерить заблуждения граждан о социальных пособиях. На следующем этапе ученые сфокусировались на единственном вопросе – какой процент федерального бюджета уходит на социальные выплаты, – но затем добавили вопрос о том, каким этот процент, по мнению опрашиваемого, должен быть. Это делалось для того, чтобы подтолкнуть испытуемого задуматься о его отношении к пособиям в контексте его (ошибочного) знания о них. А еще для того, чтобы замерить у опрошенных невысказанный уровень поддержки пособий (чем больше зазор между суммой, которая, по мнению опрошенного, тратится в реальности, и оптимальной суммой выплат, тем меньше, как предполагалось, поддержка). Ученые отважились на смелый шаг: задав опрошенным эти два вопроса, половине из них они сообщили верные данные (вторая половина послужила контрольной группой), а потом открыто спросили всех, поддерживают ли они выплату пособий.

Получились любопытные результаты. Поскольку опрошенные были критически дезинформированы, все они обычно сильно завышали бюджетные расходы на пособия. Например, в типичном случае опрошенный говорил, что на пособия уходит 22 % федерального бюджета, а затем заявлял, что следовало бы ограничиться пятью. Но среди тех опрошенных, кого ошарашили реальной цифрой – лишь 1 % федерального бюджета тратится на социальные пособия, – статистически значимая доля выказала уровень поддержки социальным пособиям, серьезно расходящийся с тем отношением, которое можно было предсказать по их прошлым ответам. Получив реальные цифры, эти люди смягчали свое отношение. В контрольной группе не отмечалось никакой разницы между предсказанным и реальным уровнем поддержки социальных пособий у опрошенных.

Куклински и соавторы пишут:

Респонденты меняют отношение, узнав, что на самом деле на пособия тратится даже меньше, чем они считают разумным. То есть дезинформированные граждане не всегда остаются глухи к верным данным. Если данные преподносятся им как «удар промеж глаз» – с привлечением внимания к общественной значимости вопроса и с акцентированной корректировкой ошибочных мнений, – такая информация может оказать хорошее воздействие.

Психолог Дэвид Редлоск с группой коллег в 2010 году провел эксперимент под названием «Эмоциональная точка опрокидывания: „дойдет“ ли до предвзятого субъекта?», предположив, что, если вообще для человека возможно изменить мнение о каком-либо предмете, даже субъекты с предвзятым суждением должны достигать «точки опрокидывания», когда информация, расходящаяся с их представлениями, вызовет у них смятение. Здесь в фокусе тоже оказались политические (а не научные) воззрения, а именно – уровень поддержки выбранного политического деятеля. Только на сей раз опрос проводился не по телефону, а лично и охватил, в форме инсценированной политической кампании, 207 человек из восточной Айовы, не обучающихся в учебных заведениях.

Приступая к опыту, группа Редлоска учла результаты более ранних исследований – идею, что любые убеждения формируются на основе не только знаний, но и эмоциональных факторов. Иначе говоря, получая информацию, противоречащую нашим убеждениям, мы реагируем не только на ее содержание, но и на то, какие эмоции она у нас вызвала. В случае с приверженностью политической фигуре (а именно она измерялась в исследовании Редлоска) обнаружилось, что, если опрашиваемые уже стояли на стороне некоего политика, небольшое поступление негативной информации о нем только повышает уровень поддержки. Это может показаться иррациональным (и, вполне возможно, так оно и есть), но это в природе предвзятого подтверждения, когда мы не просто пассивно воспринимаем информацию, но добавляем эмоции, особенно если нам предстоит решить, менять ли наши убеждения. Помните партийцев из опыта Кагана, которые стремились найти факты, подтверждающие те идеологические установки об оружии и преступности, которых они придерживались на момент опроса? Сбережение собственной идентичности и подавление любого когнитивного диссонанса, который ей угрожает, – два важнейших принципа социопсихологии. И, в общем, ничего удивительного, что наши эмоции вокруг тех или иных убеждений влияют на то, хотим ли мы эти убеждения сохранить. Мы уже видели: если хочешь понять, способны ли факты менять чьи-либо взгляды, лучше постараться учесть социальный и эмоциональный контекст, в котором человек эти факты получает. Как правило, мы склонны защищать даже ложные взгляды, если они согласуются с тем образом себя, который нам хочется видеть.