Ли Кэрролл – Взлет черного лебедя (страница 60)
— Гарет, — проговорил он еле слышно, — у меня крыша поехала или все дело в этом? — и он обвел рукой картины.
— У меня нет слов, — ответила я. — На его картинах — целые миры. Но, — я понизила голос, — Зак потерял свою возлюбленную?
Я думала, отец поинтересуется, откуда у меня возникла такая мысль. Ведь я разглядела историю утраченной любви в абстракциях — но он лишь печально улыбнулся и произнес:
— Он был влюблен в твою маму.
Я открыла рот, готовясь засыпать отца вопросами. Долго ли все продолжалось? А ты знал? Но в этот момент вернулся Зак со свернутым в трубочку листом бумаги.
— Я нашел его, когда перелистывал старые альбомы для этюдов. — Он протянул мне рисунок. — Наверняка ты захочешь его себе оставить, Гарет.
Я была в курсе, что Зак получил классическое художественное образование, но никогда не видела ни одной его работы, выполненной в реалистичной манере. Поэтому я опять испытала шок. Это был карандашный рисунок — моя мать сидела у озера, а в воде темнело ее отражение.
— Спасибо, — поблагодарила я. — Очень красиво.
Мой отец улыбался Заку. Теперь мне стало ясно, почему эти двое так близки и не покидали друг друга в тяжелые времена. Роман был рядом с Заком, когда тот бросил живопись. А Зак сидел у его кровати, пока тот лежал в больнице. Их объединяла любовь к одной женщине, и оба потеряли ее. Раньше я не понимала таких чувств. Если бы я была знакома с одной из тех, кто любил Уилла, скажем, с Маргаритой д'Арк или мадам Дюфе, я бы с радостью сейчас подружилась с ними.
Долгая зима, наконец, ослабила свою хватку, и наступила весна. Я погрузилась в дела. К нашему удивлению, «Сотбис» проявил интерес к нашему Писсарро. Организаторы пожелали выставить их на продажу на весеннем аукционе работ импрессионистов в Париже. Поэтому мне пришлось заняться перепиской, подготовкой репродукций для каталогов и отправкой картин.
Кроме того, меня завалили заказами на медальоны. Вместо того чтобы ударить по моему бизнесу, кризис сделал популярными ювелирные изделия средней стоимости с девизами типа «НАДЕЖДА», «ВЕРА» и «ТРУДНЫЕ ВРЕМЕНА МЕНЯ ЗАКАЛЯЮТ». Поначалу мне было трудно, поскольку правую руку сковывали оставшиеся после ожога рубцы. Однако мало-помалу подвижность отчасти вернулась ко мне. Хотя у меня совсем не получалось щелкнуть пальцами и сотворить волшебный огонек. Зато мышцы ладони левой руки постоянно напрягались и подсказывали мне строгое направление на север. Моя способность видеть ауры и читать чужие мысли тоже не улетучилась. Все это служило для меня единственным доказательством того, что мои приключения были реальными. Порой я, конечно, сомневалась, но я прогоняла от себя назойливые мысли (так же, как искушение поиграть в телепатические игры или спрыгнуть со смотровой площадки Эмпайр Стейт Билдинг). А пока я решила загрузить себя работой.
Много сил я потратила и на подготовку галереи к персональной выставке Зака. Ее открытие было назначено на последнюю неделю мая. Тогда же открывался аукцион «Сотбис» в Париже. Сначала я волновалась из-за того, что отец дал мне слишком мало времени для подобающей рекламы вернисажа, но я ошиблась. Художественное сообщество Нью-Йорка было прямо-таки зачаровано мыслью о возвращении угасающей звезды.
— Людям хочется хороших новостей, — заявил пилот Салленбергер о реакции общественности на его героический поступок. — Наверное, нам необходимо ощутить надежду.
Наверное, в том, что сильно пьющий художник «завязал» и начал создавать изумительные картины, тоже был некий знак. Выставке Зака предшествовала такая шумиха, что я боялась, как бы он не сломался, но он все воспринимал с добродушным юмором и излучал небывалую уверенность. Когда полотна были развешены, я наконец поняла — волноваться не о чем. В пока еще безлюдной галерее работы источали ауру покоя и красоты.
— Удивительно, — донесся до меня голос профессора Нью-Йоркского университета, который вел по выставке группу студентов. — Мы, разумеется, учитываем бурное прошлое мастера. Но этот бунт цвета и движения буквально проводит зрителя через великие катаклизмы опыта к безмятежности, завоеванной тяжелой ценой.
Какой именно «опыт» узрел профессор в новых творениях Зака, оставалось только гадать. Выставка получила название «Стихии», а таблички под четырьмя главными холстами гласили: «Воздух», «Земля», «Вода» и «Огонь». В них я увидела все свое недавнее прошлое. Песнь ветра над городом и боль в глазах Нома Эрдмана, когда он вживлял мне в ладонь камень-компас. Тоску Мелузины по чистым ручьям. Костер, пылающий на берегу острова Говернорс, и его пламя, тянущееся к звездам. А еще — последний полет сильфов, когда Оберон освободил их души и отпустил в эфир, и озаренный пламенем факелов маскарад в старинном Версале. Я ходила по галерее и слушала, слушала… Один пресыщенный критик с чувством признался, что холсты Зака вернули его в садик бабушки. Какая-то молоденькая девушка — менеджер хеджингового фонда — сказала, что картины напомнили ее идиллическое лето на побережье штата Джерси, где она в подростковом возрасте участвовала в работе спасателей на водах. Так или иначе, но в итоге многие посетители захотели приобрести произведения. Еще до окончания выставки мы все распродали.
Я помогла светящейся от радости Майе (комиссионные помогли ей расплатиться за купленную через ипотеку студию в Вильямсбурге) закончить уборку, а потом заглянула на кухню. Там я обнаружила отца и Зака, пьющих шампанское.
— Присоединяйся к нам, милая, — ласково вымолвил отец, когда я устало села за стол.
— Конечно, — кивнула я и взяла высокий хрустальный фужер с шампанским, который мне протянул Зак. (Эти бокалы родители привезли из Парижа, где проводили медовый месяц.) Неужели Роман был напряженным и взвинченным пять месяцев назад — в тот вечер, когда я вернулась домой из магазинчика Ди с серебряной шкатулкой? А теперь, несмотря на полученное огнестрельное ранение, он выглядел счастливым, отдохнувшим и умиротворенным.
— За успешную выставку! — произнесла я, поднимая фужер. — Картины потрясающие, Зак. Даже жалко, что купили все до единой.
Я сказала правду, хотя знала, что вырученных денег хватит для того, чтобы расплатиться с большой частью долга. Для нас с отцом это был шанс встать на путь, ведущий к финансовой стабильности. Зак не скупился на комиссионные.
— У нас для тебя — хорошая новость, — сказал отец. — Мне позвонил Пьер Бенуа из «Сотбис». Два наших Писсарро проданы за цену, вдвое превышающую стартовую.
— Правда? — воскликнула я. — Замечательно! И кто же покупатель?
— Он пожелал оставаться неизвестным, — ответил Роман. — Выходит, зимним пейзажам кризис не помеха!
Я представила розовато-лиловые и голубые цвета на холстах Писсарро. Вспомнила, как в ночь ограбления мечтала о заснеженных полях Франции… и мне вдруг безумно захотелось хотя бы раз взглянуть на Писсарро. Но я просто сказала:
— В таком случае — за анонимного покупателя, кем бы он ни был!
Мы чокнулись, и хрусталь зазвенел, словно колокольчики.
— Есть еще кое-что странное, — продолжал Роман. — Покупатель настоял на том, чтобы нам выслали не только деньги, но еще и подарок от него. Посылку доставили сегодня днем. Я был занят выставкой, свободной минуты не было и пока я ничего не распаковывал.
Он указал на деревянный ящик, стоящий на полу возле дверцы сейфа.
— По времени получается, что посылка отправлена раньше начала аукциона, — недоуменно пробормотала я. — Значит, наш аноним был твердо уверен в том, что приобретет Писсарро. Но с какой стати ему выбирать для нас подарок?
Папа пожал плечами.
— Понятия не имею. Давайте откроем посылку.
Зак вытащил из шкафа отвертку и принялся за работу. Я поискала на ящике адрес отправителя или почтовый штемпель, но никаких следов не было и в помине. Хотя я не сомневалась — внутри находится профессионально упакованная картина.
— Может, там тоже Писсарро и нам надо его продать? — предположила я, а Зак уже снимал последний слой упаковочного пенополиуретана.
Тускло сверкнула золоченая рама середины девятнадцатого века, а сама картина была повернута «лицом» к Заку.
— Не Писсарро, — заключил он. — Вероятно, Вюйяр.[87] Подписи нет. А пейзаж парижский.
Он водрузил полотно на сиденье кухонного стула — точно так же, как мой отец поставил работу Писсарро в темный декабрьский вечер. И я снова почувствовала, что для меня открывается окно в другой мир, но на этот раз — в промокший под дождем парк, пронизанный синими и фиалковыми тенями. Свет фонаря озарял мраморные статуи в просветах листвы. В дымке серебрилась маленькая каменная церковь.
— Красиво, — проговорила я, шагнув ближе к картине. — Старая церковь в Париже.
Стоило мне это произнести — и мою память чем-то кольнуло.
—