Ли Чайлд – Триллер (страница 46)

Джон Лескроарт и М. Дж. Роуз

Портал[61]

— Мне кажется, со мной что-то не в порядке. В психическом смысле.

Я кивнула. Мне уже доводилось слышать это от Люси Делри. Едва ли не на каждом сеансе. Вот уже почти два месяца Люси проходила у меня терапию. По вторникам в шесть вечера она являлась в мой кабинет в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене, садилась напротив, и мы пытались разобраться в ее проблемах.

— Почему вам кажется, что с вами что-то не в порядке? — спросила я.

— Я ничего не чувствую, доктор Сноу. Просто ничего. Даже в самых экстремальных ситуациях.

— А что вы называете самыми экстремальными ситуациями?

Реплики наши почти точь-в-точь совпадали с репликами прошлой встречи, да и всех предыдущих. Обычно после этого вопроса Люси затихала на несколько минут, а затем меняла тему и говорила о своем детстве. О том, как хотела стать художником, и о человеке, который ее вдохновлял.

Но сегодня она впервые пояснила:

— Когда я кого-то уничтожаю. Даже тогда, доктор, я ничегошеньки не чувствую.

Она замолчала. Посмотрела на меня выжидательным взглядом. Попыталась прочесть что-нибудь по моему лицу. Но я была уверена, что сумела скрыть шок и удивление. Я привыкла к исповедям. Даже к чрезмерно драматическим вроде этой.

— Что вы подразумеваете под «кого-то уничтожаю»? — уточнила я.

Люси замешкалась с ответом. Мне было любопытно, что же она скажет. Я ожидала фразы вроде: «Это была всего лишь метафора, доктор».

Однако спустя несколько секунд она сообщила:

— Уничтожение. Понимаете? Убийство. — Первое слово Люси прошептала, и с каждым последующим ее голос становился все тише и тише. — Истребление. — И еще тише, так что я еле расслышала: — Убийство.

Выражение лица ее при этом ничуть не изменилось, однако, едва закончив, Люси в изнеможении сгорбилась. Как будто ей стоило больших физических усилий произнести то, что она произнесла.

И эта перемена, произошедшая в Люси, заставила меня на короткий миг задуматься: а не может ли так быть, что она в действительности… Нет! За прошедшие два месяца она ни разу не дала повода заподозрить ее в способности к убийству. Конечно, это лишь метафора. Люси имела в виду, что психологически уничтожает тех, кого любит.

— Я должна что-то чувствовать. Должна расстраиваться, — добавила она уже своим обычным голосом.

Впервые наша беседа продлилась так долго без упоминания имени Фрэнка Миллея. Так звали художника, с которым Люси была знакома в детстве. Он рисовал акварелью на дощатых мостовых в районе Бруклин-Хайтс.

Во время одних сеансов она описывала его картины — как точно они передавали суть реки или городского пейзажа, как волновали ее и вызывали желание научиться пользоваться кистью и красками и самой создавать наполненные глубоким смыслом произведения. А бывало, она вспоминала о том, как, будучи семилетней девочкой, несколько месяцев пыталась заинтересовать собой художника. Наконец он снизошел до того, что показал ей, как рисовать на специальной плотной бумаге с текстурой, которая передает тончайшие оттенки цвета.

В ходе наших встреч я убедилась, что моя пациентка очень внимательна к мелочам и просто одержима красками. А ее память хранила мельчайшие подробности о событиях тех дней.

Однако я до сих пор так и не поняла, с какой целью Люси ко мне обратилась.

Да, я знала: ее беспокоит то, что она ничего не чувствует. Но обычно дальше констатации этого факта дело не заходило. По-настоящему эмоционально Люси вела себя, только когда рассуждала о художнике, о его картинах и о том, как была впечатлена ими.

И вот вдруг она перестала повторять одни и те же истории из детства и разоткровенничалась настолько, что застала меня врасплох.

— О чем вы думаете, когда… когда уничтожаете кого-то?

— Что это просто работа. Я полностью сосредотачиваюсь на ее выполнении.

Мне все еще не верилось, что Люси не шутит. Это совершенно не соответствовало ее характеру. Я работала с заключенными — и мужчинами, и женщинами. Мне доводилось слышать о хладнокровных убийствах и убийствах, совершенных в порыве страсти. Я видела искаженные в мучительной гримасе лица пациентов, когда они рассказывали, как внезапно приходили в себя и обнаруживали в руках окровавленный нож. Или пистолет. Или видели, как их пальцы сжимаются на чьем-то горле и несчастная жертва хрипит, а они только усиливают хватку.

— Простите, Люси, боюсь, я не совсем уловила вашу мысль. «Это просто работа». Что вы имеете в виду? Мне казалось, вы работаете фотографом.

— Так и есть. Но кроме того… меня нанимают…

Она осеклась.

Я одобрительно кивнула, побуждая ее продолжать.

— Это не та информация, которой можно поделиться в приличном обществе. Я не привыкла говорить об этом. Но наверное, вам необходимо знать — так вы лучше меня поймете и поможете разобраться, почему мне совершенно наплевать на то, что я забираю, на хрен, человеческие жизни. Уничтожаю их!

Чисто инстинктивно я выпрямила правую ногу.

Чтобы нажать на тревожную кнопку.

Но в моем кабинете отродясь не было такой кнопки. Она имелась в маленькой комнатке в тюрьме, где я проводила сеансы терапии с заключенными. Люси очень убедительно втолковывала мне, что она самая настоящая убийца, и я отреагировала на ее слова так, как если бы передо мной сидел содержащийся под стражей опасный преступник, — хотела позвать на помощь. Внезапно я осознала: ведь может статься, что Люси действительно убийца и говорит вовсе не иносказательно. От этой догадки меня пробрала дрожь.

Но я не могла позволить себе роскошь прислушиваться к своим ощущениям. Мне нужно было что-то ответить. Заставить Люси раскрыться. Выудить из нее максимальное количество подробностей. И понять, что же мне с этим делать. Единственная ситуация, когда можно нарушить врачебную тайну, — если существует непосредственная угроза человеческой жизни.

Только в этом случае.

— Не верю, что вы не испытываете совсем никаких чувств от того, что делаете, — осторожно вымолвила я. — Обычно мы ничего не чувствуем потому, что сами этого не хотим.

— С чего бы мне не хотеть? Я этим живу. Мне нечего стыдиться. Я убиваю их при помощи их же собственных страстей.

— Каким же образом?

— А вы в курсе, что, если женщина предлагает мужчине перепихнуться, он не станет особо интересоваться, кто она такая? Сегодня, перед тем как принять ваше деловое предложение, он обращается в «Дан энд Брэдетрит»,[62] а завтра тащит в постель женщину, даже не спрашивая фамилию. Похоть — вот на чем строится мой расчет. Их неуемное желание потрахаться — оно облегчает мою работу. Это и вправду не требует никаких усилий. По-моему, мужчина не должен позволять так легко себя убить. Он должен бороться. Ему должно быть страшно. Он должен понимать, что его жизнь находится в опасности, а не просто лежать с голой задницей, пока какая-то блондинка берет у него за щеку. Им и в голову не приходит…

Здесь Люси сделала паузу и отхлебнула кофе из чашки, которую принесла с собой из дома.

У меня слегка тряслись руки. Я надеялась, что пациентка этого не замечает.

Да, мне уже доводилось слышать подобные откровения. Но такое всегда происходило в тюрьме, и рядом находились вооруженные охранники. А в моем собственном кабинете…

— Вам это доставляет удовольствие?

Она кивнула.

— Если мне достаточно известно об этом человеке. И если он порядочный мерзавец. Да. Наверное, меня можно назвать карающим ангелом. Я убиваю только тех, кто этого заслуживает. Кто совершил непростительный проступок. Кто должен быть наказан.

Я внимательно наблюдала за Люси, пытаясь обнаружить какие-то признаки того, что она все выдумывает. Однако зрачки ее не были расширены. Дыхание не участилось. Ни над верхней губой, ни на лбу не выступил пот. Кожа не заблестела. Пальцы не отбивали дробь по коленке. Ноги не стучали по полу. Ее голос был все таким же ровным, хорошо знакомым мне по предыдущим сеансам. Кажется, она полностью себя контролировала и вполне отдавала себе отчет, где и с кем сейчас находится.

— Художник, — произнесла Люси. — Тогда я была еще совсем ребенком, и он научил меня, что любую вещь можно превратить в нечто иное. Он смотрел на воду, которая представлялась мне полоской грязно-синего цвета, и находил в ней сотни разных оттенков. Некоторые были просто потрясающими.

— Художник умер?

— Даже не представляю. Он уехал. Не предупредил меня. Просто однажды исчез. Я искала его, но никто толком не знал, что случилось. Когда есть возможность, я посещаю выставки. Сейчас ему должно быть около пятидесяти. Пятидесятилетних легче одурачить, чем тридцатилетних. Более молодые часто проявляют мнительность. Да, они поддаются, но сначала могут быть немного подозрительны. «Почему она подошла ко мне? Почему ко мне?» — так они рассуждают. Ну а мужчинам в возрасте настолько льстит подобное внимание, что по глазам понятно: у них, черт возьми, стоит. С ними, черт побери, легко.

Я кивнула.

— Может, художник умер? Может, он никуда не уезжал?

Она ничего не ответила, но ее глаза внезапно наполнились слезами. Одна покатилась по щеке, и Люси подняла руку — смахнуть ее. Видно было, что она очень удивилась при виде собственных слез.

— Я никогда не считала, что он умер.

— Но почему же? Почему вы предположили, что он просто уехал и не попрощался?

Пациентка потрясла головой, словно отгоняя прочь разбередившие душу воспоминания, и решила сменить тему.