Ли Чайлд – Противостояние лучших (страница 4)
Босх пожал ему руку:
— Вы любите бейсбол, Пат?
— Патрик.
— О’кей, вы любите бейсбол, Патрик?
— Очень. А что?
— Вы первый человек в городе, который не носит бейсболку «Сокс».[4]
Кензи снял бейсболку и посмотрел на нее, одновременно пригладив волосы рукой.
— Ничего себе, я даже не посмотрел на нее, когда выходил из дома!
— А здесь так принято? Вы все должны представлять «Ред сокс», или как?
— Ну, это не закон — скорее принцип.
Босх снова посмотрел на кепку и вышитое на ней лицо:
— А кто этот парень с кривой улыбкой?
— «Зуб», — ответил Кензи. — Логотип магазина, где я покупаю пластинки.
— Вы все еще покупаете пластинки?
— Компакт-диски. А вы?
— Да. Главным образом джаз. Я слышал, что все это постепенно исчезает. Пластинки, компакт-диски, прежние способы покупать музыку. Будущее за МП-3 и айподами.
— Да, я тоже слышал. — Патрик посмотрел на улицу через плечо. — Мы интересуемся одним и тем же парнем, Гарри?
— Не знаю, — ответил Босх. — Я ищу человека, который совершил убийство в девяностом году. Мне нужно получить его ДНК.
— Что за человек?
— Вот что я вам скажу. Почему бы нам не пойти в Тринадцатый участок и не поговорить с капитаном, чтобы все это стало законным? Я представлюсь, вы представитесь… Полицейский и частный детектив вместе облегчат работу полицейского департамента Бостона. Я не хочу, чтобы мой капитан из Лос-Анджелеса получил звонок от…
— Речь о Пейсли? Вы следите за Эдвардом Пейсли?
Гарри долго смотрел на Патрика.
— Кто такой Эдвард Пейсли? — спросил он наконец небрежным тоном.
— Только не нужно мне вешать лапшу на уши! Расскажите об убийстве девяностого года.
— Послушайте. Вы частный детектив, у которого нет никаких прав, а я полицейский…
— Который не следует протоколу и не вошел в контакт с местными парнями. — Кензи оглядел машину. — Если только где-то рядом не прячется представитель Тринадцатого участка, который мастерски умеет это делать. Я разыскиваю пропавшую девочку, и в связи с ней всплыло имя Эдварда Пейсли. Девочке двенадцать лет, Босх, и она отсутствует уже три дня. Поэтому я хотел бы знать, что случилось в девяностом году. И как только вы мне это расскажете, я стану вашим лучшим другом и все такое.
— Почему же никто не ищет пропавшую девочку?
— А кто сказал, что ее не ищут?
— Но ведь вы делаете это в одиночку!
Патрик уловил печаль в интонациях полицейского из Лос-Анджелеса. Это была та грусть, что возникает не от свежих, неожиданных трагических новостей, а от плохих известий, которые получаешь постоянно. И все же его глаза не были мертвыми: в них пульсировала жажда охоты — возможно, по-настоящему маниакальная. Нет, он не принадлежал к числу тех, кто действует осторожно, старается плыть по течению и считает дни до пенсии. Это был полицейский, который, если потребуется, откроет двери ударом ноги, не беспокоясь о том, кто может оказаться внутри, и будет продолжать работать, когда другие уйдут на покой.
— Она не того цвета и не той касты, и нет никаких серьезных доводов, чтобы разгрести это дерьмо и уверенно сказать, похитили ее или она сбежала из дома, — объяснил частный детектив.
— Но вы полагаете, что за этим может стоять Пейсли.
Патрик кивнул.
— Почему? — прищурился его новый знакомый.
— У него две судимости за развратные действия в отношении детей.
Босх покачал головой:
— Нет, я проверял — у него нет таких судимостей.
— Вы проверяли в США. Вы не делали запросов в Коста-Рике и на Кубе. Там его арестовывали, приговаривали и вытряхивали из него дерьмо, однако потом он откупался. Но факты арестов зарегистрированы.
— Как вам удалось это узнать?
— Директору средней школы «Дирборн» не понравился Пейсли, когда тот работал там водителем школьного автобуса. Что-то сказала одна девочка, потом мальчик и еще одна девочка, и так далее. Де́ла на таких вещах не построишь, но этого оказалось достаточно, чтобы директор дважды приглашала Пейсли в свой кабинет на собеседование. — Кензи вытащил из кармана репортерский блокнот и открыл его. — Директор сказала мне, что Пейсли оба раза вел себя вполне адекватно, но слишком часто упоминал молоко.
— Молоко?
— Молоко. — Патрик еще раз заглянул в свои заметки и кивнул. — Во время их первого разговора он сказал директору — Пейсли тогда проработал там год, — что она не имеет отношения к найму на работу водителей школьных автобусов, которым занимаются в центре по управлению человеческими ресурсами, и что ей следует чаще улыбаться, потому что она напоминает ему молоко. А во время второй встречи он сказал, что солнце на Кубе белее молока и что он любит Кубу именно по этой причине — белые там господствуют и все такое. И она запомнила его слова.
— Ясное дело.
— Она запомнила упоминание о Кубе. А добраться до Кубы не просто. Нужно долететь до Канады или до какой-нибудь страны Карибского бассейна, сделать вид, что ты хочешь провести там время, а потом сесть на самолет в Гавану. Вот почему, когда ее самый нелюбимый водитель школьного автобуса был уличен в управлении автомобилем в состоянии алкогольного опьянения, директор немедленно вышвырнула его вон, но стала размышлять о Кубе. Она взяла его резюме и нашла в нем пробелы — шесть месяцев необъяснимого отсутствия в восемьдесят девятом году и десять месяцев — в девяносто шестом. Наш дружелюбно настроенный директор — и не забывайте, Босх, это действительно ваш друг — продолжала копать. Довольно быстро ей удалось выяснить, что в восемьдесят девятом году Пейсли провел шесть месяцев в тюрьме Коста-Рики. А потом еще десять отсидел в Гаване. Кроме того, он много переезжал — Финикс, Лос-Анджелес, Чикаго, Филадельфия… И всякий раз пользовался автобусом. У него есть единственный известный родственник — сестра Таша. Когда его дважды выпускали из тюрьмы за границей, она оба раза брала его под опеку. И я готов поспорить, что эта Таша возила с собой сумку с деньгами, которые исчезали, когда она возвращалась домой. Теперь он здесь, а Чиффон Хендерсон исчезла. И вам известно все, что знаю я, детектив Босх, но не сомневаюсь, что вы не можете сказать мне того же.
Гарри откинулся на спинку сиденья — так резко, что заскрипела кожа, — посмотрел на Патрика Кензи и рассказал историю Летиции Уильямс. Ей было четырнадцать, и ее похитили ночью из собственной спальни. Никаких ниточек, минимум улик. Похититель срезал противомоскитную сетку на окне. Он не стал ее снимать, а проделал в ней бритвой большую дыру и забрался внутрь.
Разрезанная сетка сразу же поставила под сомнение версию о добровольном побеге. И дело не закрыли — как и теперь, в истории Чиффон Хендерсон пятнадцать лет спустя. Детективы, которые занимаются расследованием особо тяжких преступлений, приехали в дом Летиции на следующий день после ее исчезновения. Однако им ничего не удалось найти на месте похищения. Следователи сделали вывод, что похититель или похитители были в перчатках, что они проникли внутрь и сразу лишили девочку способности сопротивляться и кричать, после чего вынесли ее через окно.
Однако на следующее утро удалось найти улику. В переулке за домом, где жила Уильямс, следователи обнаружили фонарик. Сначала они решили, что фонарик принадлежал похитителю и что он его уронил, пока нес свою жертву к машине. Отпечатков на фонарике не осталось — но следствие и так уже считало, что преступник был в перчатках. Однако после тщательного изучения на батарейках все-таки нашли два слабых отпечатка большого и указательного пальцев.
Тогда сыщики решили, что эта ошибка и приведет похитителя к краху. Однако после того как отпечатки отправили в ФБР для сравнения с базой данных, аналога найти не удалось, и улика ничем не помогла следствию.
Ровно через неделю после похищения труп Летиции Уильямс нашли на склоне холма в парке Гриффит, рядом с обсерваторией. Складывалось впечатление, что убийца специально выбрал именно это место, чтобы тело увидели те, кто работает в обсерватории.
Вскрытие показало, что жертву многократно насиловали, а потом задушили. Преступление привлекло пристальное внимание средств массовой информации, им занимался отдел по расследованию особо тяжких преступлений, но со временем дело отправили на полку. Не было никаких улик, никаких свидетельств. В 1992 году в Лос-Анджелесе начались очень серьезные волнения на расовой почве, и такие преступления, как убийство девушки, перестали занимать общественность. Дело убрали в архив, пока в начале нового столетия не появился отдел нераскрытых преступлений. А еще через какое-то время Босх занялся этим сданным в архив делом, и отпечатки удалось идентифицировать — они принадлежали Эдварду Пейсли из Бостона.
— Вот почему я здесь, — закончил свой рассказ Гарри.
— Вы приехали с ордером?
Полицейский покачал головой:
— Нет, ордера на арест у меня нет. Одного лишь совпадения отпечатков недостаточно. Фонарик нашли в переулке, а не в спальне Летиции. Нет прямой связи с преступлением. Я приехал, чтобы добыть ДНК Пейсли. Собирался следовать за ним и как-нибудь получить то, что мне нужно. Дождаться, когда он выбросит стаканчик от кофе, или остатки пиццы, или еще что-нибудь. Тогда я забрал бы улику с собой, чтобы сравнить ее с ДНК спермы, обнаруженной на теле жертвы. После этого можно было бы его брать. И я бы вернулся в Бостон с ордером на арест.