Ли Чайлд – Манхэттенское безумие (страница 56)
– Пропустите меня! – кричала я. – Я ее дочь! Ее дочь!
Коп странным взглядом посмотрел на меня и спросил, в какой квартире я живу.
– В двадцать четвертой.
– Ну, это не там. – Он ткнул большим пальцем себе за плечо, и только тогда я заметила то, что должна была заметить с самого начала, если б не впала в такую панику.
Дверь квартиры Милфорда была распахнута настежь. Оттуда вышел фельдшер, стягивая на ходу с рук резиновые перчатки. Он что-то сказал одному из копов. Я не умею читать по губам, да это было и не нужно. Все сообщило мне выражение его лица.
– Что случилось? – спросила я у копа.
– Вы его знаете?
– Вроде того. Я хочу сказать – да, знаю. Он мой сосед. – Я оглянулась назад, на распахнутую дверь. Оттуда как раз выносили тело Милфорда, на носилках, засунутое в пластиковый мешок.
Я не верила своим глазам. Милфорд
– Что случилось? – снова спросила я.
– Мы пока не знаем. Вот что, давайте-ка я запишу, как вас зовут и номер вашей квартиры – на тот случай, если нам понадобится расспросить соседей.
– Конечно, – ответила я и дала ему все сведения. – А теперь мне, правда, нужно подняться к себе. У меня там мама, одна. Она старенькая, ей требуется помощь… И я…
– О’кей. Валяйте. Только идите прямо к себе.
– Хорошо.
Потом я вспомнила, что сразу, как только вошла, ощутила в нашей квартире какую-то странную пустоту, ужасную, предательскую неподвижность. Но в тот момент все, о чем я могла думать, было стремление немедленно поделиться новостью о смерти Милфорда.
– Мама! Эй, мама!
Ответа не было. Я заглянула в ее спальню, которая располагалась рядом с входной дверью, не увидела ее там и понеслась по коридору, продолжая ее звать. Дверь в ванную была открыта. Но ее и там не было. И в кухне тоже.
Она сидела в гостиной, вот где, сидела в своем кресле-качалке. Глаза у нее были закрыты, словно она заснула, а к груди она слабыми руками прижимала фотографию.
– Мама?
Ответа не последовало.
–
В тот вечер, как только ее увезли, я просто упала на диван, не в силах даже думать. Не в силах заплакать. Все, о чем я могла думать, это о том, что она умерла в одиночестве. Несмотря на все мои усилия, все мои обещания оставаться с нею, в конце концов я все же бросила ее умирать в одиночестве. И еще я все время видела ее перед своими глазами, как она прижимает к груди эту фотографию, снимок ее самой в этом кресле-качалке, улыбающейся и держащей в руках двух толстеньких кошек, Диззи и Гиллеспи, под каждой рукой. Я много раз ее фотографировала, и кошек тоже снимала, но никогда – всех их вместе.
В конце концов я как-то сумела дотащиться до постели. Легла и закрыла глаза, но заснуть не смогла. Через час встала и направилась в комнату мамы.
Дверь была закрыта. Я постояла, набрала полную грудь воздуху, потом повернула ручку и вошла внутрь. Не знаю, что я там ожидала увидеть или что боялась увидеть, но там ничего не оказалось. Я не сломалась и не свалилась. Не уронила ни слезинки. Для этого я была слишком на взводе и, вероятно, слишком боялась дать себе волю.
Все таблетки мамы лежали у нее на туалетном столике; пузырьки выстроились в ряд, как игрушечные солдатики. Все, кроме седативов. Я проверила все пузырьки, потом снова проверила. Куда они подевались? Они же должны быть здесь! Я только намедни купила их по рецепту. Все остальное было на месте, не было только снотворного…
И тогда я все поняла. Поняла, куда подевались эти таблетки.
У мамы не просто отказало сердце. Она сама решила, что устала жить… и, помня о том, что сама запланировала, прежде отправила туда Диззи и Гиллеспи, вперед себя.
Вот тогда у меня хлынули слезы, когда я все поняла до конца. Как же я ее отпустила, как же я не сумела ей помочь, оказалась не в состоянии помочь ей восстановить надежды, вытащить ее из этой трясины депрессии… Да, я жутко ее подвела, потерпела полную неудачу.
В свидетельстве о смерти, выданном соответствующими властями, была просто указана «сердечная недостаточность». Снотворное там не упоминалось. Может, они просто поленились проверять. Может, просто поглядели на очень старую женщину и решили, что она умерла от естественных причин.
Похороны были простые, такие, какие и хотела мама, как она сама говорила. Несмотря на то что она полагала, будто осталась совсем одна, у нее все же сохранилось несколько друзей среди соседей. Они пришли на похороны, многие такие же хилые и слабые, как она. Все они были страшно добры и желали помочь и поддержать, и я была им благодарна за память и любовь к маме, которую они выказали.
В тот вечер один из этих друзей зашел ко мне. Это был мистер Эдгар Риз. Он жил двумя этажами выше, и хотя ему было за восемьдесят, он частенько выходил на улицу и вообще регулярно болтался в окрестностях. Я подозревала, что он когда-то был неравнодушен к маме.
– Я просто хотел вернуть вот это, – сказал мистер Риз и протянул мне мамино блюдо из-под пирога.
– Ох, спасибо, но когда она успела…
– Позавчера. Она попросила меня сходить в магазин. Я сказал, что схожу, если она испечет мне пирог.
– Правда?
– Вы хотите сказать, что не знали? Вам она пирог не пекла? А ведь я купил довольно всего, хватило бы и на два…
Я медленно покачала головой. Тот факт, что мама нашла в себе силы добраться до кухни и испечь два пирога, удивил меня не меньше, чем то, что она попросила мистера Риза купить необходимые для этого ингредиенты, а не попросила об этом меня.
Я поблагодарила его и уже закрывала дверь, когда он меня остановил.
– Еще одна вещь. Тут ко мне копы заходили… И задавали странные вопросы.
– О чем?
Мистер Риз пожал плечами.
– Это, наверное, пустяки, вам не о чем беспокоиться. Но они могут и к вам зайти.
Я подумала, что это как-то странно, что он так туманно выражается, но не стала на него давить. Мистер Риз повернулся, собираясь уйти, потом остановился и снова обернулся ко мне.
– Да, чуть не забыл вот это, – он сунул руку в карман пиджака и достал маленький пузырек. Это были пропавшие мамины снотворные таблетки. – Ваша мама дала мне это позавчера. Я случайно обмолвился, что плохо сплю, и она их мне дала. Я сказал, что мне столько не нужно, но она настояла на своем.
Я забрала у него пузырек, ничего не понимая, и закрыла за ним дверь. Мамино снотворное. Значит, это было не самоубийство. Она действительно умерла от сердечной недостаточности. Я пошла было по коридору, но тут обнаружила, что стою перед дверью в мамину комнату. Я думала о Диззи и Гиллеспи, о том, как она их любила.
Потом мне в голову пришла мысль о той фотографии.
Я похоронила ее вместе с мамой. Жаль, что я так сделала. Отчасти потому, что мне и самой неплохо было бы ее иметь – как напоминание о слишком коротком счастливом периоде нашей жизни.
И отчасти потому, что мне было интересно, кто же сделал этот снимок. Я-то знала, что это не я снимала. И попыталась вспомнить это фото, представить его себе.
И поняла, как удивилась, когда его обнаружила. Удивилась, потому что не знала, что у нее имеется такое фото. Потому что я даже не знала, что такое фото вообще существует. И потому… ну, этот снимок был сделан «Полароидом».
Тут снова зазвонил дверной звонок.
Я подумала, что это мистер Эдгар или кто-нибудь еще из маминых соседей. Но вместо этого на пороге стояли двое детективов. Они предъявили мне свои значки и представились как Джейкоби и Рейнер.
– Да?
Они спросили меня про Милфорда, о том, какие у меня с ним были отношения.
– Да никаких. Мы были едва знакомы.
– Вы с ним не очень ладили, верно? – Это спросил Джейкоби. Его взгляд скользнул мимо меня в коридор, потом вернулся ко мне.
– А в чем дело?
– Где ваши кошки? – спросил Рейнер.
– Мои кошки? – Я переводила взгляд с одного на другого. – Они обе умерли. А что такое?
– Вы любите готовить? Печь пироги?
Это снова был Джейкоби. Он сделал движение, чтобы обойти меня и пройти в коридор. Я преградила ему дорогу.
– Ну, не то чтобы очень.
Он снова уставился на меня, и я встала поудобнее, отказываясь его пропустить. Ему это явно не понравилось. Он кивнул Рейнеру, словно давая понять, что оправдываются какие-то их подозрения.
– Отчего умерли ваши кошки? – спросил Рейнер.
Я не ответила.