Ли Бардуго – Язык шипов (страница 34)

– Принцесса-то из тебя выйдет сносная, а вот королева – просто превосходная.

Сигне стиснула руки Уллы.

– Ты говорила с учеником прорицателя? Нашла заклинание огня?

– Песнь. Но она будет сложной и очень опасной.

Сигне чмокнула подругу в щеку.

– Для тебя нет ничего невозможного!

«И я сделаю все, чтобы тебя защитить», – мысленно поклялась Улла. Сделка заключена.

На следующий день радостная Сигне попросила Уллу наколдовать для нее бальное платье, со смехом прибавив, что наряды смертных ей больше не нужны.

Улла молилась, чтобы Роффе сделал подругу счастливой. Пускай великим королем ему не стать, по крайней мере, он хитер. Кроме того, Улла всегда будет находиться рядом и следить, чтобы он не нарушил уговор. Теперь-то ей известно, что она не просто сильдройра, что в ее жилах течет еще и кровь ведьмы. Роффе подарит Сигне титул королевы и станет обращаться с ней подобающим образом, не то Улла обрушит своды дворца прямо на его монаршую голову.

Сигне принесла Улле одно из своих человеческих платьев. Перерыв сундуки, они выбрали лучший жемчуг и блестки, а потом вместе соткали песнь, прикрепившую украшения к платью цвета огненной меди, в котором Сигне выглядела, словно живой пожар – удачный намек для Роффе. Сделав все, что было в ее силах, Улла отправилась в сад и нарвала там ирисов. Из них, да еще из небольшого лоскутка шелка она пропела себе лиловое платье, по подолу расшитое золотом.

Поднимаясь по широкой лестнице, Улла и Сигне миновали площадку с чудесным зеркалом, перед которым уже гримасничали гости. Отражения девушек приветственно помахали им, затем принялись охорашиваться.

Войдя в огромную бальную залу, подруги присоединились к общему торжеству. В этот вечер Улла не отказывала ни одному кавалеру и танцевала со всеми подряд. Туфель она не надела, и ее легкие ножки то и дело показывались из-под платья, когда она лихо отплясывала на мраморном полу. Однако визг скрипок и испарина на теле не вызывали у нее удовольствия. Несмотря на все дива этого мира, Улла невероятно устала как от жизни на суше, так и от постоянного бремени человеческих страстей. Она тосковала по морю, по своей матери – той, которую знала, по тишине и незыблемому покою.

Она была бы рада вернуться прямо сейчас, до полуночи, но на земле еще осталось дело – то самое, что решит их судьбы.

Никто, кроме Уллы, не заметил, как исчез Роффе. Его братья продолжали пить вино и танцевать, наслаждаясь последней ночью на берегу. И вот часы пробили одиннадцать. Улла отыскала в толпе Сигне и коснулась ее разгоряченной спины.

– Пора, – шепнула она.

Рука об руку они покинули бальную залу и направились в комнату Уллы, у дверей которой их должен был ожидать принц.

Переменившуюся атмосферу Улла почувствовала еще с порога. Несмотря на тоску по дому, она успела обжиться в этой комнате и по-своему ее полюбить, привыкла к запахам камня и воска, душистому аромату сосен далеко внизу. А сейчас на ее постели что-то лежало. Или кто-то.

При свете луны Улла разглядела распростертое на простынях тело.

– Не хочу, чтобы это произошло здесь, – сказала она.

– У нас мало времени, – бросил Роффе.

Улла приблизилась к кровати, и внутри у нее все сжалось.

– Он совсем юн, – промолвила она.

Руки и ноги лежащего связывали веревки, грудь ритмично вздымалась и опадала, рот был слегка приоткрыт.

– Он – убийца, приговоренный к повешению. Можно сказать, мы оказываем ему милость.

Он умрет безболезненно и тихо, без зрителей. Избежит мучительного ожидания в тюремной камере, подъема на эшафот под свист и улюлюканье толпы. Разве это не милость?

– Ты опоил его сонным зельем? – спросила Сигне.

– Да, но он придет в себя. Час возвращения близок. Надо спешить.

Улла заранее предупредила, что для огня понадобится сосуд из чистого серебра. Из шкафа у окна Роффе достал прямоугольный серебряный фонарь, на одной из сторон которого был вырезан трезубец – герб королевского рода. Почти все было готово.

Улла многократно проговаривала заклинание про себя, пропевала отдельные отрывки, прежде чем сплести все части воедино. Честно признаться, этот мотив звучал в голове Уллы с того самого мгновения на террасе, когда она упомянула об огне в разговоре с принцем. Роффе принудил ее согласиться, но прямо сейчас, в эту самую минуту, какая-то часть Уллы постыдно замирала от восторга, предвкушая невероятное действо.

Она опустилась на колени перед камином и поставила в него серебряный фонарь. Сигне устроилась подле нее. Улла разожгла белые березовые щепки. Ночь была жаркой, однако для ритуала требовалось пламя.

– Когда мне… – начал Роффе.

Улла, не оборачиваясь, вскинула ладонь, жестом призывая его умолкнуть.

– Смотри на меня, – сказала она. – Жди моего сигнала.

Пусть Роффе и принц, но сегодня он будет подчиняться ее приказам.

Не опуская руки и не сводя глаз с камина, Улла медленно запела.

Одну за другой она выплетала простые фразы, словно подкармливала огонь в камине разнообразным топливом. Мелодия звучала по-новому, отличаясь и от песни созидания, и от песни исцеления. Улла знаком велела Сигне вступать. Их объединенные голоса звучали низко, напряженно, как чирканье огнива, как вспышка и сухой треск искр.

А потом песнь взвилась, словно занявшийся костер. Улла уже ощущала его – теплый свет внутри, пламя, которое она с выдохом перенесет в фонарь и в один яркий миг сотворит несколько судеб. Платой за это станет жизнь человека, лежащего на кровати. Незнакомца. Совсем юного, почти ребенка. Но, по большому счету, разве они все не дети? Улла держала мелодию, отгоняя ненужные мысли. «Этот мальчишка – убийца», – напомнила она себе.

Убийца. Она цеплялась за это слово, а песнь поднималась все выше, пламя в груди разгоралось все ярче, диссонанс усиливался, внутренний жар нестерпимо нарастал. «Убийца», – про себя повторила Улла, уже сомневаясь, кого имеет в виду – молодого преступника или себя. На лбу выступил пот. Песнь полностью заполнила комнату. Теперь она звучала так громко, что ее могли бы услышать за дверью, но все обитатели замка были внизу – веселились и танцевали на балу.

Резкое крещендо. Решающий момент настал. Ладонь Уллы упала, точно знамя поверженного противника. Даже сквозь мощь голосов она расслышала омерзительный чавкающий удар. Юноша вскрикнул – ото сна его пробудил клинок, вонзившийся в грудь. Послышался сдавленный стон – видимо, Роффе зажал ему рот рукой.

Испуганный взгляд Сигне скользнул в сторону кровати. Улла приказала себе не смотреть, и все же не удержалась. Обернувшись, она увидела спину Роффе, который вершил свое черное дело, нависнув над жертвой. Плечи принца казались чересчур широкими, серый плащ походил на звериную шкуру.

Улла вновь перевела взор на огонь и продолжила петь. По щекам ее струились слезы; она знала, что все вместе они пересекли грань и вторглись на земли, откуда могут не вернуться. Однако ей пришлось увидеть, как Роффе опустился на колени у камина и скормил огню пару свежих, розовых человеческих легких.

Вот что требовалось для заклинания. Дыхание. Огню требовался воздух так же, как людям. Ему нужно чем-то дышать под водой.

Рыжие языки сомкнулись над влажной плотью, сердито шипя и плюясь. Магический жар в груди Уллы ослаб. На миг она подумала, что оба костра сейчас потухнут, но тут раздался громкий треск, и пламя в камине взревело, словно обрело собственный голос.

Улла отлетела назад, подавляя крик: огонь, пожиравший ее внутренности, рвался наружу – через легкие, через глотку. Что-то пошло не так? Или же эта дикая боль – часть магии сотворения? Глаза Уллы закатились. Сигне потянулась к ней, но в страхе отпрянула: огонь играл под кожей певицы, гулял по рукам, делая ее похожей на светящийся бумажный фонарик. Запахло паленым; Улла поняла, что загорелись волосы.

Хриплый вой, который она испустила, влился в песнь. Пламя извергалось из ее рта в серебряный сосуд. Сигне плакала. Роффе стоял, стиснув окровавленные кулаки.

Улла не могла замолчать, не могла оборвать песню. Она умоляюще схватила Сигне за руку, и та захлопнула дверцу серебряного фонаря. Повисла мертвая тишина. Улла рухнула на пол.

Она слышала, как подруга зовет ее, и пыталась ответить, но боль была невыносима. Губы Уллы покрылись волдырями, в горле продолжало жечь, все тело сотрясалось в конвульсиях.

Принц взял фонарь в руки. Контуры фамильного герба, трезубца, озаряло золотистое сияние.

– Роффе, – обратилась к нему Сигне, – ступай в бальную залу, приведи остальных. Мы должны спеть песнь исцеления. В одиночку я не справлюсь.

Однако принц ее не слушал. Взяв с туалетного столика таз для умывания, он облил фонарь водой. Ровное пламя даже не дрогнуло.

Улла застонала.

– Роффе! – рявкнула Сигне, и от гнева, прозвучавшего в ее голосе, частичка сердца Уллы ожила. – Нам нужна помощь!

Часы пробили середину часа. Роффе как будто очнулся.

– Пора возвращаться домой, – сказал он.

– Она слишком слаба, – возразила Сигне. – У нее не хватит сил, чтобы исполнить песнь превращения.

– Ты права, – медленно проговорил Роффе, и сожаление в его голосе стало для Уллы встряской. Ее пронзил страх.

– Роффе, – проскрежетала она. «Что я наделала? – пронеслось у нее в голове. – Что я наделала?»

– Прости, – выдохнул он. Есть ли на свете слова страшнее этих? – Фонарь будет только моим подарком.