Ли Бардуго – Король шрамов (страница 55)
На глазах Нины показались слезы.
– Мне надо быть та-а-ам, – захныкала она. – Меня снова будут руга-а-ать.
– Во имя Джеля, прекрати реветь!
– Прости-и-те, – подвывала девушка. – Я так б-боюсь наказа-ания.
– Давай, давай, проходи уже! – Стражник торопливо отодвинул засов и приоткрыл ворота, впуская ее внутрь. – Только не реви.
– Спасибо, спасибо, – бормотала Нина, кланяясь и всхлипывая, пока ворота за ее спиной не закрылись, а потом деловито вытерла нос и огляделась по сторонам. На заводе, закрытом на ночь, стояла тишина. Нина знала, что где-то поблизости солдаты играют в карты или укладываются спать, не спит только охрана.
Она быстро миновала проход, ведущий в огромный цех, где в жидком лунном свете, льющемся из окошек, безмолвно темнели очертания громадных машин и механизмов. В следующем помещении стояли массивные баки, но чем они наполнены, определить было невозможно. Нина приложила ладонь к одному из них. Стенка была еще теплой. Может, здесь плавят металл или смешивают краску?
В третьем по счету цехе она нашла ответ на свой вопрос: все пространство от пола до потолка занимали аккуратные штабеля коротких и толстых пулеобразных цилиндров размером с тыкву – танковых снарядов. Здесь действительно изготавливают боеприпасы, только и всего? А отрава в реке – просто ядовитые отходы производства? Тогда почему же от укуса волка кровь в ее жилах буквально загудела? Что-то тут не так.
Куда теперь? Изнутри завод выглядел гораздо больше, чем снаружи. Девушка пожалела, что не наделена талантами разведчицы, как Инеж, и, в отличие от Каза Бреккера, не умеет придумывать хитроумные планы. Зато, кажется, ей передался дар Джеспера совершать глупости. Нина знала, что восточное крыло находится в полуразрушенном состоянии, а значит, девы-хранительницы, скорее всего, направились в западное крыло, где расположены хозяйственные постройки и казармы: там солдаты спят, едят и тренируются, когда не заняты работой в цехах. Обладай Нина ловкостью Инеж, она могла бы забраться на парапет и как следует все разглядеть сверху. Увы, до Призрака, юркой бесшумной тени, мастерски владеющей ножами, ей далеко.
Еще не поздно вернуться. Нина убедилась, что на заводе делают снаряды, которыми в случае войны будут стрелять по равкианским бомбардировщикам. Однако голоса в голове Нины продолжали возбужденно шелестеть, явно не желая, чтобы она уходила. Она закрыла глаза и прислушалась к себе, а затем, повинуясь шепоту, свернула направо, в сумрачную тишину заброшенного восточного крыла.
Нина шла по коридору, и каждая ее частичка сопротивлялась этой бесполезной трате времени. Восточное крыло пустовало. Нина ни разу не видела света в его окнах, крыша в дальнем углу провалилась под тяжестью снега или от ветхости, и чинить ее никто не собирался. Голоса, однако, вели Нину вперед.
Темнота была такой непроглядной, что Нине пришлось осторожно передвигаться вдоль стен, ощупывая пальцами шероховатые выпуклости кирпичей, в надежде, что она не споткнется о какую-нибудь железяку и не приземлится на пятую точку. Она подумала про обвалившуюся крышу. Может быть, на заводе произошла авария, и из-за этого все крыло пришло в негодность? Там, в могилах на холме, похоронены жертвы той аварии? Женщины, работавшие в этом цехе? Если так, Нина не найдет здесь ничего, кроме застарелой скорби.
А потом она его услышала – тонкий, пронзительный плач, от которого волоски на коже встали дыбом. Сперва Нина даже не поняла, раздается ли этот звук в ее голове или исходит откуда-то из глубины помещения. Слишком близкое знакомство с мертвыми не позволяло ей верить в призраки.
Наконец впереди показалась узкая полоска света, пробивавшаяся из-под двери. Нина остановилась. Если за дверью солдаты, она не сможет объяснить, зачем сюда забрела. Притвориться, что заблудилась, тоже не получится: слишком далеко она от главного корпуса.
Сзади послышался шум. Обернувшись, Нина увидела пляшущий световой круг фонаря. Кто-то приближался к ней. Нина вжалась в стену, ожидая встретить мужчину в солдатской форме, но луч фонаря осветил профиль женщины с убранными в высокую корону волосами и в сарафане девы-хранительницы. Что она делает здесь?
Когда хранительница вошла в дверь, Нина успела рассмотреть еще один коридор, непроглядный мрак которого едва-едва рассеивали фонари, расположенные на значительном расстоянии друг от друга. Собравшись с духом, Нина скользнула вслед за девушкой и постаралась держаться к ней как можно ближе. Сердце гулко стучало; из тьмы впереди постепенно начали просачиваться звуки: неразборчивые женские голоса, чье-то пение – кажется, пели колыбельную, – а потом звонкие, чистые, радостные переливы… детского смеха.
Голоса в голове Нины встрепенулись, заговорили снова. Теперь в их интонациях было больше тоски, чем гнева.
На узких кроватях лежали женщины и девушки. Между рядами ходили девы-хранительницы. У дальней стены стояли детские колыбельки. Другой мебели не было, видимо, помещение загодя очистили от пыльного нерабочего оборудования. Окна были заклеены черной бумагой, чтобы ни один луч света не проник наружу и не вызвал подозрений.
По комнате туда-сюда ходила совсем молоденькая, не старше шестнадцати лет, девушка, которую бережно поддерживала под руки одна из хранительниц. Девушка была босая; ночная рубашка из тонкой серой ткани обтягивала выпирающий живот.
– Не могу, – стонала девушка. На вид она была невероятно хрупкая и болезненная, выпуклость живота странно контрастировала с костлявой фигурой.
– Можешь, – решительно возражала хранительница, продолжая поддерживать ее за локоть.
– Ей надо поесть, – сказала другая монахиня. – Завтрак опять пропустила.
Хранительница неодобрительно поцокала языком.
– Ты же знаешь, что так нельзя.
– Я не голодна, – пробормотала девушка, тяжело дыша.
– Можем еще походить, чтобы ребеночек быстрее появился на свет, а можем присесть, и я покормлю тебя семлой. Сладкое придаст тебе сил в родах.
Девушка заплакала.
– Не хочу я сладкого. Вы знаете, что мне нужно.
Поняв, в чем дело, Нина задрожала от ужаса. Она узнала это отчаяние, этот жгучий голод, который впивается в тебя зубами и заставляет забыть обо всем на свете, кроме ненасытного желания. Нине знакомо это состояние, когда все, что было тебе дорого, – еда, друзья, любовь – превращалось в прах, и в мыслях лишь одно: очередная доза наркотика. Худоба, темные круги под глазами – эта девушка определенно «сидит» на пареме. А значит, она гриш.
Нина всмотрелась в лица женщин и девушек на кроватях. Самой юной на вид около пятнадцати, самой старшей – где-то за тридцать. Определить точнее было трудно: наркотик оказывал разрушительное действие и на внешность. Одни лежали, обхватив выступающий живот руками, другие прятали его, скорчившись под тонкими одеялами. Несколько девушек не были беременны, либо их положение еще не сделалось заметным.
Дрожь охватила Нину с головы до ног, в висках застучало. Что это за место? Кто эти женщины?
Дверь позади Нины открылась, и головы всех обитательниц дортуара одновременно повернулись на звук, словно подсолнухи к солнцу.
– Она здесь! – воскликнул девичий голос.
В помещение вошла Мать-хранительница, толкая перед собой тележку. Пациентки начали подниматься с кроватей, однако настоятельница остановила их коротким, резким: «На место!», и они послушно легли обратно на подушки.
– Никакой спешки и толкотни. Мы подойдем к каждой, и каждая получит свой укол.
Нина взирала на шприцы с рыжеватой жидкостью, рядами выложенные на тележке. Парем ли это, она не знала, хотя ощущала притяжение наркотика и могла поклясться, что чувствует его запах. Год назад она бы бросилась к этим шприцам, наплевав на то, что раскроет себя. Нина победила свою зависимость в тяжкой борьбе и успела узнать, что ее новая сила служит в этом хорошим подспорьем. Теперь она сосредоточилась на этой силе, похожей на течение холодной безмолвной реки. В эту минуту Нине как никогда требовался здравый рассудок и спокойствие, ибо зрелище, представшее ее глазам, не поддавалось объяснению.
Гриши, накачанные паремом, приобретали сверхсилу и творили невообразимые вещи, которые, по логике, нельзя было совершить даже с помощью самого мощного усилителя. В свое время Ярл Брум ставил жестокие эксперименты, рассчитывая сделать из гришей оружие против Равки, но при этом обеспечивал безопасность этих опытов для себя и своего окружения. Своих пленников он помещал в особые камеры, защищенные от магии, а парем смешивал со снотворным, чтобы заключенные меньше сопротивлялись.