Ли Бардуго – 12 новых историй о настоящей любви (страница 58)
– Какое же? – спросил Арло, глядя на нее затуманившимися глазами.
– Ненавижу тех, кто плохо целуется. Так что, боюсь, придется проверить твои навыки в этой области.
– Проверяй на здоровье, – разрешил Арло.
Так она и сделала. Процесс проверки весьма затянулся. Лину Коул никто бы не упрекнул в недостаточной дотошности. К тому моменту, как Арло продемонстрировал свою квалификацию, почти все ушли на пикник.
– Достаточно, мистер Кин, – выдохнула она, прижавшись к его щеке.
– Очень рад, что вы довольны, мисс Коул, – выдохнул в ответ Арло.
Раздались негромкие вежливые аплодисменты. Оба обернулись, увидев, что за ними стоит беззвучно смеющийся Зик.
– Похоже, мистер Занни ожидал подобного исхода, – заключил Арло. – Возможно, даже с самого начала.
– Это бы объяснило, почему он так хотел, чтобы мы вместе взялись за этот план, – заметила Лина. – Полагаю, вы считаете себя очень умным, мистер Занни.
Зик кивнул.
– Не волнуйтесь, мисс Коул, – сказал Арло. – Лето только начинается. Я уверен, что мы с вами найдем подходящую пару юному мистеру Занни.
Зик яростно затряс головой.
– Я сосредоточу на этом все свои мысли, мистер Кин, – пообещала Лина.
Вынужден сообщить тебе, дорогой читатель, что они выполнили свое обещание. Ибо никто так не воспевает прелести любви, как те, кто уже попал под ее чары. Вот почему я решил рассказать эту историю.
Видишь ли, меня зовут Зик Занни, и к своему стыду, я должен признаться, что обманул тебя. Как ты наверняка уже догадался, это все же история о любви. А поскольку я влюблен, я записал эту историю в надежде, что и ты последуешь моему примеру, влюбившись в кого-нибудь. Потому что, если уж мы все дураки, то, может, в любви и есть какая-то доля мудрости.
До свиданья и удачи
Мы с Одри валяемся на пляже Фостер-Авеню, и тут она говорит мне, что едет в Сан-Франциско.
Фостер – лучший пляж в Чикаго, хотя кое-кто может с этим не согласиться. Прохладный ветерок дует над озерами, поглаживая наши голые руки и ноги, а потом ныряет в гущу ухоженной травы под высокими лиственными деревьями, где жарят барбекю и играют в мяч. По другую сторону от нас детишки плещутся на мелководье, а родители лежат неподалеку, уткнувшись в дешевые книжки в мягком переплете. Это не такой пляж, какой обычно представляют себе люди: там нет соленой воды, а климат у нас в городе далеко не тропический. Но здесь приятно посидеть на пледе в середине июля, полакомиться булочками и поболтать с двоюродной сестрой, подставляя ноги солнцу.
– В Сан-Франциско? На демонстрацию? – спрашиваю я и тянусь к стоящему между нами пакету за вишневой слойкой. Это мои любимые, из шведской булочной: нежное слоеное тесто с темным густым повидлом. Я встретилась с Одри на Кларк-стрит около десяти часов утра, и мы неторопливо отправились из булочной прямо на пляж, по дороге жуя булочки с пеканом и сдобные плюшки.
– Нет, – отвечает Одри. Она лежит, опираясь на локти и вытянув ноги, но при этих словах привстает.
Я протягиваю пакет – там еще остался маленький банановый хлеб. Она качает головой, и только тут я замечаю, что она нервно сцепила руки на коленях. И что ее губы, обычно накрашенные помадой ягодного цвета и ярко выделяющиеся на фоне темной кожи, сейчас совершенно бледные и сжаты в ниточку. Я тоже делаю паузу. Не решаюсь даже слизнуть каплю повидла с мизинца, потому что чувствую: в теплом летнем воздухе витают плохие новости.
– Я переезжаю туда… с Джиллиан.
Слойка вываливается у меня из рук и падает на песок начинкой вниз. Ну разумеется.
– Она нашла там работу, – медленно говорит Одри, выжидая, что я буду делать дальше. – Хорошую работу.
Я поднимаю испачканную в песке слойку, не стараясь даже взять ее за краешки. Она уезжает. Единственный человек, кроме мамы, кто когда-либо понимал меня – действительно понимал! – переезжает за две тысячи миль. Калифорния по сравнению с Чикаго кажется другой планетой. Мы даже будем в разных часовых поясах.
Я сжимаю руку в кулак, пачкая ладонь повидлом.
– Рашида… – начинает Одри, но я ее перебиваю.
У меня болит горло от вставшего в нем кома, но мне удается выдавить:
– Рада за тебя.
Потому что именно это положено говорить в такой ситуации двоюродной сестре, которая всегда тебя поддерживала. Так сказал бы зрелый человек, о чем я в свои семнадцать лет слишком часто задумываюсь. Видимо, вот что случается, когда приходится взрослеть раньше времени.
– Правда? – Одри расслабляется, успокоенная моей ложью, хотя и поглядывает на испачканную слойку. – Я боялась, что ты будешь на меня злиться.
«Злиться» – неподходящее слово. Разочарована – быть может. Но сейчас демонстрация каких-либо эмоций, кроме радости, никому не принесет ничего хорошего. Она уезжает, потому что уезжает Джиллиан, а она хочет быть с Джиллиан. К тому же Одри ведь мне не мама, хоть и заменяла ее последние четыре года.
– Мне ведь всего год остался тут без тебя, верно? – отвечаю я. – В смысле, все равно в конце следующего лета я уеду в колледж. Может, и сама окажусь на западе.
Я никогда не рассматривала возможность пожить в Калифорнии. Эта мысль мне и в голову не приходила. Но мне нужно было озвучить ее, чтобы убедить Одри, что я не сойду с ума от горя, когда она уедет. А это важнее, чем небольшая ложь.
– Надо это выкинуть, – говорю я и поднимаюсь на ноги со своей жалкой слойкой в руках. Мусорный контейнер стоит на другом конце пляжа, где проходит граница между травой и песком. Я отряхиваю свои обрезанные шорты, босиком бегу к контейнеру и выбрасываю слойку.
Я вытягиваю руку перед собой. Джем каким-то образом оказался у меня на локте, оставив там липкое пятно. По пути к воде я лавирую между визжащими детьми и задремавшими на солнце взрослыми. Несколько человек одеты в джинсы и рубашки с длинным рукавом, как будто они случайно забрели на пляж и зачем-то решили остаться попотеть.
Прохладная вода ласкает мои ступни, лижет пальцы, поднимается к лодыжкам. Я захожу чуть глубже, чтобы окунуть руки. Смывая липкий джем, я смотрю вдаль: волны колышутся тихо, почти незаметно. Может, пойти дальше – выйти в озеро Мичиган и уплыть прочь? Не так, как моя мама после флакона антидепрессантов, а просто куда подальше… В жизнь, где мне не надо будет все время смотреть, как люди бросают меня.
Когда я дохожу до нашего места, там стоит Джиллиан, помогая Одри стряхивать песок с пледа. Что она тут делает? Как это она так быстро здесь оказалась? Меня не было-то всего пять минут. До чего ловко она влезает всюду – они с Одри ведь еще и года не встречаются. Я делаю глубокий вдох и притворяюсь, что не замечаю их неестественных улыбок.
– Привет, Рашида! – говорит Джиллиан, улыбаясь еще шире. – Как дела?
– Нормально. Хорошо, – говорю я.
Одри сует сложенный плед под мышку. Снова смотрит на меня, и я понимаю, что должна что-то сказать, чтобы им с Джиллиан не было так неловко, но не могу себя заставить.
– Я была тут поблизости и решила подвезти вас домой, – говорит Джиллиан.
– Здорово, – отвечаю я. – Спасибо.
Она больше не пытается со мной говорить. Я тащусь за ними к машине, глядя в спину Джиллиан и грызя ноготь на большом пальце. У нее спортивное телосложение – Одри говорит, она весь колледж занималась бегом, – и толстые темные косы. Кожа светло-коричневая, того оттенка, который заставляет людей задаваться вопросом, не мулатка ли она. Свое имя она произносит с жесткой «Дж», которое всегда мне напоминает жужжание отбойного молотка.
Джиллиан усаживается за руль своей старой «Тойоты» и разблокирует пассажирскую дверь, которая снаружи, видимо, не открывается. Интересно, если они поедут на этой машине в Сан-Франциско, она будет ломаться в каждом штате, через который они будут проезжать? И не пожалеет ли Одри, что согласилась на этот переезд, который явно омрачит их совместное будущее.
– Эй, – тихо окликает меня Одри перед тем, как открыть дверь. Она касается моего плеча, чтобы заставить меня оторвать глаза от асфальта и посмотреть ей в глаза. – Я люблю ее. Я хочу, чтобы ты знала: я бы не уехала, если бы не была в этом уверена. Но я уверена. Я слишком люблю ее, чтобы остаться.
Любовь.
Какое дурацкое слово. Она и меня любит, но по-другому, и этого недостаточно, чтобы она осталась.
Три недели спустя, когда вся квартира Одри завалена коробками, а в холодильнике у нее остались только одинокое яйцо и банка маринованных огурцов, я стою в доме ее родителей и жую кусочки сыра, стоя в столовой возле стола.
Одри не хотела, чтобы мы устраивали шумные проводы. Это не в ее стиле. Она ненавидит привлекать к себе внимание, возможно из-за своей активистской деятельности. Она привыкла столько всего делать ради других: организовывать митинги, связываться с политиками, собирать средства в пользу некоммерческих организаций. Но ее мама настояла на прощальной вечеринке, так что скоро в доме тети Фарры и дяди Говарда в Роджерс-парк соберутся все родственники, друзья и теперь уже бывшие коллеги Одри и Джиллиан.
Еще рано, и я все еще жую сыр, когда замечаю, как Одри стоит в другом конце комнаты у проигрывателя и вместе с Джиллиан перебирает пластинки. Джиллиан радостно взвизгивает при виде одной из них, и я смотрю, как Одри склоняется к ее плечу, чтобы посмотреть, что она такое нашла. Я закидываю в рот еще кусок чеддера и сокрушаюсь, что мне так тяжело хорошо относиться к человеку, которого любит моя кузина. Да оно и не было бы так тяжело, если бы из-за любви к Джиллиан Одри не нужно было уезжать от нас.