Ли Бардуго – 12 новых историй о настоящей любви (страница 46)

– Я буду по тебе скучать, – сказала я, глядя на него сверху вниз. Прижавшись к нему, я снова почувствовала себя клочком бумаги, яичной скорлупой, осенним листом. Как же я не заметила это чувство с первого раза?

Это было самое мощное, что я чувствовала за много дней, недель, месяцев.

– Хорошая вышла история, правда? – спросил он. – В смысле, наша история.

– Самая лучшая.

Он поцеловал меня в скулу, а потом, прижавшись своей щекой к моей, прошептал:

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, да?

А потом он перестал грести, утянув нас обоих под воду.

Очнувшись в больничной палате, я увидела перед собой незнакомую медсестру, которая вытаскивала из моей руки капельницу и пластырем приклеивала ватный тампон мне на сгиб локтя. Доктор Альберстон заглянула в палату, чтобы удостовериться, что я пережила процедуру без последствий. Чтобы успокоиться, я снова уставилась на ее синие ногти, которые пустились в очередной танец, пока она говорила.

Как только она сказала, что я могу идти, я пулей выскочила из палаты, оставив там свою бесполезную толстовку, как Золушка хрустальную туфельку. Может, подумалось мне, она оставила туфельку вовсе не для того, чтобы принц нашел ее, а просто потому, что спешила убежать от боли из-за невозможности получить желаемое, и ей было не важно, что она потеряет в процессе.

Когда я вышла из больницы, уже почти рассвело. Я воспользовалась боковым выходом, чтобы не столкнуться ни с кем из родственником Мэтта. Мне была невыносима мысль о возвращении домой, поэтому я поехала на пляж, на ту самую парковку, куда однажды привозила Мэтта посмотреть на грозу. Но на этот раз я была одна, и в груди у меня было странное напряженное ощущение, будто я вот-вот упаду в обморок.

У меня в мозгу была записана мантра на этот случай: «Ничего не чувствуй. Ничего не чувствуй, и будет легче. Заройся в норку, спрячься под землей, свернись клубком для тепла и притворяйся, что остальной мир не двигается. Притворяйся, что ты одна, под землей, где боли тебя не достать».

Глаза невидящим взглядом смотрят в темноту. Сердцебиение замедляется. Живой труп – это все-таки лучше, чем умирающее сердце.

Проблема с этой мантрой заключалась в том, что, зарывшись в норку, я часто не могла найти выход, разве что на лезвии бритвы, которая пронзала мое оцепенение и возвращала мне чувствительность.

Но, пока я слушала шум волн, меня осенило, что я не хочу ничего не чувствовать к Мэтту. Пусть даже ненадолго. Он заслужил хотя бы мою печаль, пусть даже это последнее, что я могу ему дать.

Я потянулась дрожащей рукой к кнопкам громкости на приборной панели, нажимая на «плюс» до тех пор, пока из колонок не раздалась музыка. Разумеется, заиграл тот самый альбом: бодрые гитарные переборы и звон колокольчиков резко контрастировали с мягким шуршанием океана.

Я положила голову на руль и слушала «Traditional Panic», пока всходило солнце.

Вдруг зазвонил телефон – звонок меня разбудил. Я заснула, сидя в машине. Солнце поднялось уже высоко, и я вспотела от нарастающей дневной жары. Взяв трубку, я посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида: на лбу отпечатались швы от обивки руля. Я потерла кожу, чтобы избавиться от красных следов.

– Что такое, мам? – спросила я.

– Ты еще в больнице?

– Нет, я уснула на парковке у пляжа.

– Это шутка? Я по телефону не могу понять.

– Нет, я серьезно. Что случилось?

– Я звоню сказать, что операция закончилась, – пояснила она. – Мэтт выжил. Они пока не уверены, что он очнется, но это уже обнадеживающий первый шаг.

– Он… что? – переспросила я, щурясь от ярких отблесков солнца на воде. – Но анализ показывал…

– Статистика – это еще не все, детка. Когда шансы – девять к одному, всегда есть этот один. И на этот раз он достался Мэтту.

Странное чувство – улыбаться до боли в щеках и в то же время плакать навзрыд.

– Ты в порядке? – спросила мама. – Ты что-то притихла.

– Нет, – ответила я. – На самом деле нет.

Никто мне никогда не говорил, что антидепрессанты такие маленькие, и это меня несколько шокировало, когда я первый раз высыпала горсть таблеток себе на ладонь.

Как я могла бояться такой крошечной миленькой штучки нежно-зеленого цвета? Как я могла бояться этой маленькой таблетки больше, чем приступов рыданий, от которых я падала на колени в душе?

Но Мэтт в свойственной ему манере просто попросил меня попробовать. Просто попробуй.

И он любил меня. Может, он имел в виду, как друга, как сестру или как-нибудь еще. Этого мне никак не узнать. Но я точно знала, что любовь – как крошечный светлячок вдали, мерцающий как раз тогда, когда мне это нужно. Даже под наркозом, с переломанным телом, перенося операцию за операцией, он нашел способ поговорить со мной.

«Просто попробуй».

И я попробовала, пока все мы ждали, очнется ли он. Я попробовала как следует. Засовывала в рот таблетки. Каждую неделю ездила к доктору, заставляя себя не врать, когда она спрашивала, как я себя чувствую. Ела, принимала душ и ходила в летнюю школу. Просыпалась после восьми часов сна вместо того, чтобы проспать все лето.

Когда я рассказывала доктору про Последнее посещение, я могла говорить только о чувстве вины. Посещение показало мне вещи, которых я не замечала раньше, хотя теперь они казались очевидными. Были вещи, которые мне следовало бы сказать Мэтту, если он не проснется. А теперь оставалось лишь надеяться, что он и так все это знает.

Но он все же очнулся.

Это случилось в последнюю неделю лета, когда было так влажно, что мне приходилось дважды в день менять рубашки, чтобы не ходить в мокром. От солнца у меня на носу выступили веснушки, а глаза были вечно прищурены. Скоро начнется последний учебный год, но для меня он ничего не значил без него.

Когда мама Мэтта сказала, что я могу его навестить, я сунула в машину свою коробку с художественными принадлежностями и поехала в больницу. Я остановилась у буквы Б, как всегда, чтобы не забыть. Б – в честь моего любимого ругательства.

Я зашла с коробкой в здание и, как положено, зарегистрировалась у дежурного. Скучающего вида женщина, не поднимая глаз, распечатала для меня бейджик. Я приклеила его к рубашке, которую декорировала сама, капая отбеливателем в разные места, пока она не стала красновато-оранжевой. Это была моя вторая попытка. В первый раз я случайно ляпнула два пятна прямо на грудь, что смотрелось так себе.

Я медленно пошла к палате Мэтта, стараясь успокоиться с помощью глубоких вдохов. Его мама раза четыре назвала мне номер палаты и дала совершенно противоречивые указания, как до нее дойти. Я спросила в сестринской, и мне указали на последнюю палату слева.

Доктор Альбертсон стояла перед одной из соседних палат, листая чью-то карту. Она посмотрела на меня, но не узнала. Она наверняка встречает столько людей во время Последних посещений, что все лица сливаются в одно. Когда она отвернулась, я заметила, что теперь ее ногти были не синими, а ядовито-зелеными. Почти как облезающий лак у меня на большом пальце.

Я вошла в палату Мэтта. Он неподвижно лежал на кровати с закрытыми глазами. Но мне объяснили, что он просто спит, а не в коме. Он очнулся на прошлой неделе и сначала был слишком дезориентирован, чтобы можно было наверняка сказать, что он поправится. Но потом он постепенно пришел в себя.

Во всяком случае, так говорят. Я в это поверю только когда увижу все своими глазами. А может, и тогда не поверю.

Я положила коробку и открыла крышку. В моем новом проекте было множество деталей. Я взяла столик, куда Мэтту ставили поднос с едой, и прикроватную тумбу, и поставила их рядом. Нашла розетку для колонок и старого CD-проигрывателя, который купила в интернете. Он был ярко-фиолетового цвета и весь в наклейках.

Пока я проделывала все эти манипуляции, глаза Мэтта открылись и посмотрели на меня. Он поворачивал голову медленно – его позвоночник был поврежден после аварии, – но уже мог это сделать. У него шевелились пальцы. Я сдержала и улыбку, и всхлип, постаравшись придать лицу нейтральное выражение.

– Клэр, – сказал он, и мое тело возликовало от звука собственного имени. Он меня узнал. – Кажется, мне снился сон про тебя. Или даже несколько снов, в совершенно определенном порядке, по велению твоего покорного слуги…

– Тс-с-с. Я тут в процессе творчества.

– Ах, прости, – ответил он. – А я в процессе возвращения с того света.

– Рановато для таких шуток.

– Прости. Защитный механизм.

Я уселась рядом с ним и начала расстегивать рубашку. Он поднял брови.

– Ты что делаешь?

– Мультизадачность. Мне надо прикрепить эти электроды к груди. Помнишь их? – я показала ему электроды с прикрепленными к ним проводами – те же, которые я использовала в своем проекте с мозгом. – А еще хочу повысить свои шансы.

– Свои что?… Меня что, опять лекарствами накачали?

– Нет. Если бы ты был под кайфом, разве ты бы видел галлюцинации, где я без рубашки? – Я усмехнулась и прикрепила один электрод к правой стороне груди, второй – чуть ниже. Вместе они будут считывать биение моего сердца.

– Без комментариев, – сказал он. – У тебя на удивление девчачий лифчик.

Он был темно-синий, в мелкий бело-розовый цветочек. Я его всю неделю берегла ради сегодняшнего дня, хотя он был моим любимым и обычно после стирки я надевала его первым.

– Если я не люблю платья, это еще не значит, что я ненавижу цветочки, – парировала я. – Ну все, тихо.