Ли Бардуго – 12 новых историй о настоящей любви (страница 41)
– Он ведь просил об этом не только после аварии, Клэр. Ты же знаешь. – Я видела, что мама старается говорить мягким тоном, но слова все равно выходили какими-то отрывистыми. Она протянула мне футболку, скользнув взглядом по кольцу у меня в пупке, но промолчала. Я натянула футболку через голову, потом схватилась за джинсы. – Мэтту уже восемнадцать.
В восемнадцать все желающие участвовать в программе Последнего посещения – то есть практически все – должны составить завещание со списком своих последних посетителей. Я это сделаю только следующей весной. Мэтт – один из самых старших у нас в классе.
– Я не… – я закрыла лицо руками. – Я не могу…
– Ты можешь отказаться, если хочешь. – Мама нежно положила руку мне на плечо.
– Нет, – я уткнулась лбом в запястье. – Если это его последняя воля…
Я умолкла на полуслове, чтобы не всхлипнуть.
Мне не хотелось вступать в контакт с сознанием Мэтта. Мне не хотелось даже находиться с ним в одной комнате. Когда-то мы были друзьями, причем очень близкими, но времена изменились. А теперь он даже не оставлял мне выбора. Ну что я сделаю, откажусь исполнить его последнюю волю?
– Доктор велела поторопиться. Они проводят посещение, пока готовят его к операции, так что тебе и его матери они отвели всего час. – Мама опустилась передо мной на корточки, завязывая мне шнурки, как в детстве. На ней был шелковый халат с вышитыми цветочками. Он протерся на локтях, манжеты обтрепались. Я видела этот халат на маме каждый день с тех пор, как папа подарил ей его на Рождество, когда мне было семь лет.
– Да. – Я все понимала. Каждая секунда драгоценна, как капля воды в засуху.
– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я тебя отвезла? – спросила она. Я стояла, уставившись на вышитый розовый цветок у нее на плече, на секунду растворившись в знакомом рисунке.
– Да, – ответила я. – Уверена.
Я сидела на шуршащем листе бумаги, который надорвался, когда я шевельнулась, чтобы устроиться поудобнее. Этот больничный стол не похож на те, на которых я сидела во время анализов крови и гинекологических осмотров. Он мягче, удобнее. Разработан специально для того, что мне предстояло сделать.
По дороге сюда я проходила мимо медсестер в бирюзовой форме с планшетами в руках. Мимо взволнованных родственников, стискивающих руки на коленях и прячущих кулаки под скомканными свитерами. Мы все стараемся отгородиться от внешнего мира при первых признаках горя – скукоживаемся, пряча самые уязвимые места.
Но я не была одной из них. Я не тревожилась и не боялась. Я вообще ничего не чувствовала. Я скользила мимо них, как привидение в кино, паря в воздухе.
В кабинет вошла доктор Линда Альбертсон с термометром и тонометром в руках, чтобы проверить мои жизненные показатели. Она ободряюще мне улыбнулась. Интересно, она репетирует перед зеркалом сочувственные взгляды и ободряющие улыбки, чтобы не усугублять боль своих пациентов? Это, должно быть, очень деликатная работа.
– Сто пятнадцать на пятьдесят, – сказала она, измерив мое давление. Врачи всегда говорят это так, будто мы должны понимать, что означают эти цифры. Но тут, будто прочитав мои мысли, она добавила: – Немного пониженное, но ничего страшного. Ты сегодня что-нибудь ела?
Я потерла глаза свободной рукой.
– Не знаю. Не помню. Ночь же.
– Да, конечно. – Ногти у нее были накрашены синим лаком. Она вся была такая аккуратненькая в своем накрахмаленном белом халате, с тугим пучком на голове. Синие ногти никак не вписывались в этот образ. При каждом ее движении они бросались мне в глаза. – Уверена, с тобой все будет в порядке. Это не слишком тяжелая процедура.
Видимо, я странно посмотрела на нее, потому что она тут же добавила:
– В физиологическом плане.
– Так где он? – спросила я.
– В соседней комнате, – пояснила доктор Альбертсон. – Он готов к процедуре.
Я уставилась в стену, будто могла усилием воли видеть сквозь нее. Я попыталась представить, как выглядит Мэтт, лежащий на больничной койке под бледно-зеленым одеялом. Он искалечен до неузнаваемости? Или у него травмы самого неприятного свойства, которые прячутся внутри тела, оставляя ложную надежду?
Подсоединяя меня к мониторам, доктор как будто исполняла причудливый танец: синие ногти порхали, нажимая на какие-то кнопки. На голове у меня оказался венец из электродов, в руку впилась игла капельницы. Как будто она моя камеристка и готовит меня к балу.
– Тебе знакома эта процедура? – спросила доктор Альбертсон. – Некоторым пациентам постарше приходится объяснять все подробно, но молодежь обычно в курсе.
– Я знаю, что мы сможем побывать в общих воспоминаниях, в местах, где были мы оба, и только там. – Я скользнула пальцами ног по холодной плитке на полу. – И что все будет быстрее, чем в реальной жизни.
– Верно. Твой мозг воссоздаст половину воспоминания, а его – вторую половину. Пробелы заполнит программа, которая по электрической реакции мозга определяет, что лучше дополняет картину, – продолжила она. – Тебе, возможно, придется объяснить Мэттью, что происходит, потому что ты пойдешь к нему первой, так что в первые несколько минут он может быть дезориентирован. Справишься?
– Ага, – отвечаю я. – Не то чтобы у меня был выбор, верно?
– Полагаю, нет. – Она сжала губы. – Ляг на спину, пожалуйста.
Я ложусь, дрожа в больничной рубашке, и бумажная подстилка подо мной тоже дрожит. Я закрываю глаза. Это всего полчаса. Полчаса ради человека, который когда-то был моим лучшим другом.
– Считай от десяти в обратном порядке, – говорит врач.
Это не было похоже на сон, когда тяжело проваливаешься куда-то в глубину. Казалось, что мир вокруг исчезает по частям: сначала отключилось изображение, потом звук, потом прикосновение бумаги и мягкого больничного стола. Во рту появился горький привкус, как от алкоголя, а потом мир появился снова, но уже совсем не такой.
Вместо кабинета врача я оказалась в толпе, в окружении разгоряченных тел, прерывистого дыхания. Все глаза прикованы к сцене, все наблюдают, как администраторы готовят инструменты для группы. Я поворачиваюсь к Мэтту и улыбаюсь, приподнимаясь на цыпочки, чтобы показать ему свое радостное нетерпение.
Но это всего лишь воспоминание. Я поняла: что-то не так, еще не успев сообразить, почему, и опустилась на пятки. Сердце сжалось при мысли, что это последнее посещение и что я выбрала это воспоминание потому, что тогда впервые почувствовала, что мы настоящие друзья. И что рядом стоит настоящий Мэттью, такой, как он сейчас, в потрепанных кедах, с падающими на лоб черными волосами.
Наши взгляды встретились. Его глаза были широко распахнуты в недоумении. Толпа вокруг выглядела точно так же, а на сцене рабочие все так же прикручивали барабанную установку и крутили ручки усилителей.
– Мэтт, – проскрипела я. – Ты тут?
– Клэр, – ответил он.
– Мэтт, это посещение, – сказала я. Я не могла заставить себя произнести слово «последнее». Он и так поймет, что я имею в виду. – Мы с тобой в наших общих воспоминаниях. Понимаешь?…
Он огляделся по сторонам, посмотрел на девушку с зажатой в зубах сигаретой в пятнах губной помады, на стоящего впереди худого парнишку в слишком узкой клетчатой рубашке и с редкой бородкой.
– Авария, – сказал он задумчиво, с отсутствующим взглядом. – Женщина из скорой помощи напомнила мне тебя.
Он потянулся рукой мимо худенького парнишки, дотронулся пальцами до сцены, смахнул с нее пыль. И улыбнулся. Я как-то никогда об этом не думала, но Мэтт так хорошо выглядел в тот день. Его смуглая кожа была еще темнее от летнего загара, и улыбка казалась еще ярче.
– Ты… в порядке? – спросила я. Для человека, который только что узнал, что умирает, вид у него был на удивление спокойный.
– Наверное, – ответил он. – Но думаю, это скорее из-за лекарств, которыми они меня накачали, а не из-за какой-нибудь там внутренней гармонии и покорности судьбе.
Пожалуй, он прав. Доктор Альбертсон наверняка пришлось разработать уникальное сочетание препаратов, которое успокаивало бы умирающего пациента, чтобы он способен был насладиться Последним посещением вместо того, чтобы сходить с ума. С другой стороны, Мэтт никогда не реагировал так, как я от него ожидала, так что меня бы не удивило, если бы он сохранял полное спокойствие перед лицом смерти.
Он посмотрел на меня.
– Это наш первый концерт Chase Wolcott, верно?
– Ага, – ответила я. – Я знаю, потому что эта девчонка рядом с тобой в какой-то момент обожжет тебя сигаретой.
– Ах да, она была просто сокровище. Брильянт. Рубин.
– Не все сокровища надо подбирать.
– Ты всегда так говоришь.
Моя улыбка погасла. Некоторые привычки, как мышечная память – сохраняются даже тогда, когда все остальное изменилось. Я знала все наши шуточки, приколы, всю хореографию нашей дружбы. Но это не меняло ситуации. Любой нормальный человек сейчас бы бормотал уже второе извинение, торопясь все исправить, пока не поздно. Любой нормальный человек плакал бы, в последний раз глядя на друга.
«Будь нормальной, – велела я себе, пытаясь выдавить из себя слезы. – Хоть раз в жизни, ради него».
– Почему я здесь, Мэтт? – спросила я. По-прежнему ни слезинки.
– Разве ты не хотела меня видеть?
– Не в этом дело. – Это была ложь. Я и хотела его видеть, и не хотела. Хотела, потому что это была одна из последних возможностей это сделать. А не хотела… ну, в общем, из-за того, как я с ним поступила. Потому что это слишком больно, а я никогда не умела справляться с болью.