Ли Бардуго – 12 новых историй о настоящей любви (страница 37)
– Серьезно, Мэтью? – спрашивает четвертый член команды. – Потому что, готов поклясться, я видел там парочку фейерверков.
Я совершенно загипнотизирован Киттом, поэтому, когда один из гопников подскакивает к окошку и выкрикивает «Бум!» прямо мне в лицо, я нервно дергаюсь (это одна из моих особенностей, наряду с сыпью, не объяснимой никакими медицинскими причинами).
Любители фейерверков уходят прочь, давая друг другу «пять» и скрываясь за многочисленными канатами у входа на закрытый пиратский аттракцион.
– Хулиганье, – ворчу я, как девяностолетний старик. Жаль, у меня нет палки, которой я мог бы потрясти им вслед.
Ну, я хотя бы успею посмотреть свою любимую/нелюбимую часть представления. В конце своего соло в скафандре Китт спрыгивает со сцены, вытаскивает из толпы одного из зрителей, спрашивает, как его зовут. И устраивает из этого целое шоу. В девяти случаях из десяти зритель выглядит наполовину смущенным, наполовину польщенным тем, что ему приходится стоять у всех на виду и танцевать с Киттом.
Иногда мне кажется, что он нарочно выбирает самого нелепого человека, чтобы хорошо выглядеть на его фоне.
Пусть так, но приходится признать: сегодня он выглядит особенно сногсшибательно.
Хотите вескую причину – почему мне хочется быть с ним снова и снова, даже если он не спрашивает меня про работу и, кажется, физически неспособен произнести слово «любовь»?
Потому, что он смеется над моими категорически несмешными шутками. Или вот еще: потому что однажды июньским вечером, когда на улице было противоестественно холодно, а мы стояли на парковке, он дал мне свою джинсовую куртку, воротник которой пах муссом для волос «Аведа». Я забрал ее домой и так до сих пор и не вернул (а ведь вплоть до того вечера меня всегда раздражали джинсовые куртки на парнях).
И еще: потому что в третий раз, когда мы целовались у меня в машине, я забыл вытащить зубную пластинку, а он не отпрянул и не сказал «Фу-у». Он отпрянул и сказал: «Вот это прикол!» А когда я сказал: «Нет, это просто я как всегда лох», он прервал меня и возразил: «Я все равно считаю, что ты отлично целуешься».
В начале лета Китт как раз порвал с парнем и собирался сохранять «целенаправленное одиночество» до конца работы в парке. Но, как он утверждает, однажды он прошел мимо моего киоска по пути на репетицию и сказал одной из девчонок-актрис:
– И все-таки, если
Никто раньше не считал меня тем, из-за кого можно «попасть». Да кого я обманываю? «Тем парнем» меня тоже никто не называл.
Но главная причина, почему тем летом я встречался с Киттом, была такова: он не позволял мне пренебрежительно говорить о себе. Никогда.
Ведь даже с моими так называемыми школьными друзьями я всегда оказываюсь главной мишенью: ослом в игре, где ни у кого не завязаны глаза, зато у всех, кроме меня, в руках есть хвосты. Но с Киттом, стоит мне заладить свою песню про «Фу, я ужасно получился на этой фотографии» или «Ой, у меня топографический кретинизм», как он останавливает меня и говорит: «Почему ты не замечаешь своих сильных сторон, Мэтти?»
Он никогда толком не говорил мне, в чем заключаются мои сильные стороны, но приятно знать, что у него есть собственный список. Понимаете, о чем я?
– Поаплодируем нашим великолепным танцорам и певцам!
Ого. Представление кончилось, зрители выходят. Значит, настало время обеда. И, значит, пора идти на эту дурацкую вечеринку.
Я запихиваю «Повесть о двух городах» под прилавок и смотрю на дверь гримерки Китта, пытаясь молиться про себя. Проблема в том, что молиться я толком не умею. Родители растили меня буддистом.
И вот началась лучшая и худшая на свете вечеринка.
Надо признать, там есть моя любимая диетическая газировка и мои любимые печенья. Но помимо этого там туча незнакомых людей, с которыми приходится разговаривать.
«Да ладно, – скажете вы, – ты же продавец, ты целыми днями общаешься с людьми». Нет, возражу я. Я пытаюсь продать свой товар – у меня есть цель, которая служит мне прикрытием. Здесь же мне приходится продавать самого себя (а я до сих пор недостаточно хорошо знаю этот товар, чтобы успешно им торговать).
Вокруг пахнет фастфудом и грязными носками. Из-за бетонных стен помещение выглядит как театральная тюрьма нестрогого режима. И вообще, почему гримерка выкрашена в черный цвет? Я ничего не знаю про этот мир.
– Хочешь еще содовой? – спрашивает Китт. Я пью за двоих, уклоняясь от ненавистных светских разговоров.
– Не знаю, что такое содовая, – отвечаю я, – но еще газировки выпью с удовольствием, – я помешан на региональных диалектах. Китт из Делавера. Он называет жвачку «резинкой», а газировку – «содовой».
А меня он называет Мэтт, а не Мэтти, как обычно, сообщая мне: «Хорошо держишься, Мэтт». Как будто я никогда раньше не был на вечеринке. Но чем дольше я там стою – единственный интроверт, неловко подрыгивающийся под музыку (не умею танцевать – люди всегда думают, что я придуриваюсь, когда пытаюсь изобразить танец), тем острее я понимаю, что он не собирается меня никому представлять. И это меня задевает.
Все лето мы держали свои отношения в тайне, эдакие Ромео и Ромео, чтобы избежать неприятностей с начальством. Поначалу эта таинственность казалась увлекательной и даже сексуальной, но теперь я стою тут как привидение, на которое никто не обращает внимания. Вдруг я понимаю, что мы с Киттом едва ли проводили время вместе вне работы. И что у «Ромео и Джульетты» вообще-то трагический финал.
(Это было в моем списке литературы прошлым летом.)
– Эй, народ! – восклицает девчонка с сережками-кольцами и накладными ресницами. Она ставит музыку на паузу, прикладывает палец к губам и неуклюже пытается изобразить звук охотничьего рожка: «Ту-ту-ду-ду!»
Китт шикает на остальных.
– Пришло время вручить награды этого сезона! – объявляет девчонка, извлекая из-за спины пачку разноцветной бумаги.
Все радостно улюлюкают.
О боже. Я отправляюсь на поиски льда, чтобы чем-то занять руки.
– Итак, мы все проголосовали, – продолжает она, стоя на диване цвета детской неожиданности. – Первую и, пожалуй, самую важную награду – «Первый кандидат на Бродвей» – получает, разумеется…
– Погодите! – вопит единственный, по словам Китта, гетеросексуал в труппе. – Даешь барабанную дробь! – И вся эта театральная тусовка начинает синхронно барабанить по бедрам, да так громко, что лампочка мерцает.
Я стою как вкопанный, стараясь воспринимать происходящее как бесплатный социологический эксперимент. Как будто я наткнулся на племя инков, чей вождь оказался неожиданно шумным.
– Первым кандидатом на Бродвей единогласно признана… Эрика!
Девушка, которую, видимо, зовут Эрика, пускается в пляс, кружась по обшарпанному полу, чуть не сшибает неуместный в этой обстановке пылесос и хватает свою распечатанную на принтере награду с таким восторгом, будто это пропуск в Джульярд.
Я в гордом одиночестве принимаюсь аплодировать, не сообразив, что от Эрики ждут речь, и тут же зарекаюсь когда-либо снова следовать своим интровертским инстинктам.
– Когда я только пришла сюда этим летом, – говорит Эрика и вдруг начинает рыдать. Как и все остальные, за исключением нас с Киттом. Он кладет руку на мою плоскую, как доска, задницу и говорит мне на ухо:
– Держишься молодцом.
– Угу, – отвечаю я. Он шлепает меня по заднице, и оп-па: если бы мне сейчас предложили выбрать суперсилу, я бы выбрал умение останавливать время.
Черт с ней, с невидимостью.
Эрика гундит еще примерно тысячу лет (в какой-то момент она на полном серьезе благодарит «бога и демократию»), после чего мы переходим к еще более нелепым категориям. Обеденный перерыв утекает сквозь пальцы, а у меня урчит в животе от вида и запаха запретной пиццы, которая, кажется, никого не интересует.
А ведь у них-то наверняка нет аллергии!
В какой-то момент в гримерке появляется девушка с рацией, в черной рваной футболке. Она – единственная, на ком косметики меньше, чем на нас с Киттом.
– Народ, до следующего представления десять минут! – объявляет она. – Сворачиваемся!
Как по сигналу, Китт извлекает из сумки грамоту «Лучшему злобному администратору» и вручает ей. Он что, состоит в оргкомитете вечеринки? Сколько же я еще не знаю про Китта?
Девчонку с рацией просят произнести речь, и она говорит:
– Мне столько не платят, чтобы я с вами тут нянчилась, но я вас люблю, так что лучше не пропадайте, а то получите у меня. – Она тоже чуть не пускает слезу, а потом уходит, хлопнув металлической дверью. С треском включается трухлявый кондиционер. Осталось всего две награды.
Стоит ли удивляться? Китт получает награду «Мистер флирт». Когда наступает его очередь произносить речь, он говорит:
– Ну да, да, каюсь. Люблю строить глазки, – он расстегивает сумку и роется в поисках чего-то. – Но лишь один парень этим летом сумел похитить мое сердце… – Он смотрит прямо на меня. Я раздумываю, не выйти ли вперед и показаться публике или, наоборот, лучше сделать шаг назад и дать Китту насладиться всеобщим вниманием. В итоге я не делаю ничего.
Я уже говорил, что бросил дискуссионный клуб, потому что слишком медленно соображаю?
– Однако не будем называть имен из соображений конфиденциальности, – изрекает Китт, бросая сумку на пол.
Все умиленно ахают, но тут настает черед награды «Мисс Флирт», и она достается все той же Эрике.