Лейтенант Дегре – Ясон (страница 5)
– Это даже не ошибка… Это всё моё любопытство. Я писатель… Мне нужно чувствовать людей… Самых разных… И этих тоже…
– Вас туда пригласил Блендер?
– Да, – писатель глядел в пол. Арбузов вернулся на свое место за столом.
– Кто он по-вашему?
– Жулик, но… – писатель по-детски улыбнулся, – но он очень обаятельный человек.
– Как вы с ним познакомились?
– Мы с ним встречались раньше несколько раз. В Киеве при Директории, потом в армии у Деникина, потом как-то раз в Москве, уже после войны.
– Зачем он вас пригласил на сборище?
– Понимаете, это замышлялось как шутка. Он позвал разыграть спектакль. Так и сказал: спектакль. Знал, что я не равнодушен к театру…Говорил, Миша, ты же актёр в душе…
– Какую роль в этом спектакле он отвёл вам?
– Он предложил представить меня важным эмигрантом с той стороны. Я мог бы рассказать им парижские новости, выдуманные, конечно же. Но больше мне полагалось важно молчать… Это было… вроде «Ревизора». Хлестаковщина. Они сами должны были всё для себя домыслить… А он пока собирал с них взносы за спектакль… Он говорил, что мы показываем им спектакль, как замышлялось у Мейерхольда, знаете, когда действие переносится в зрительный зал. И касса тоже переносится… Он так говорил о театре, что меня тогда совершенно увлёк… Это был какой-то гипноз…
– Я вас понимаю. И верю, что вы действовали из благородных побуждений. Вы творческий человек и просто немного заигрались в своём воображении. А вы знаете, Михаил Аристархович, у меня есть идея, как можно помочь этим обманутым людям. Не убеждённым врагам, а тем, кто, оступившись, случайно пошёл скользкой дорогой. Или лишь собирается пойти. И я хотел бы просить в этом вашей помощи.
– Я вас не понимаю? – насторожился писатель.
– Нужно рассказать людям правду! Вы же писатель! Покажите их самим себе в их истинном смешном обличии. Смех – могучее оружие. Смех разрушал могучие основы старого общества. Человечество расстаётся со своим прошлым смеясь.
– Это ваше задание? – в голосе писателя послышалась подозрительность.
– Это пожелание, – Арбузов выделил слово «пожелание» и глянул прямо в глаза писателю. – Мы не собираемся вас преследовать за случайные ошибки и со своей стороны гарантируем вам полную свободу творчества. Вы же, понятное дело, не собираетесь клеветать на Советскую Власть?
– Я никогда не хотел ни на кого клеветать. Просто у меня бывает зло перо, и меня иногда заносит дальше, чем следует…
– Вот и отлично, – улыбнулся Арбузов, – обещайте мне больше не посещать антисоветских сборищ и не участвовать во враждебных организациях.
– Не буду! – искренне пообещал писатель.
– Вот и договорились, – снова улыбнулся Арбузов, – вашего слова мне вполне достаточно. Сейчас я подпишу вам пропуск, и вы можете быть свободны.
Арбузов обмакнул перо и подписал бумагу. Подождал, пока высохнут чернила, встал из-за стола и протянул писателю руку:
– До свидания, Михаил Аристархович! А я всё-таки очень рад был с вами познакомится, невзирая даже на такие… обстоятельства!
– До свидания, Артур Христианович! – писатель улыбнулся, крепко с благодарностью пожал протянутую руку, взял пропуск и вышел из кабинета.
Арбузов вновь поднял трубку:
– Блендер ещё не просился на допрос?.. Нет-нет, не надо… Только когда сам созреет, тогда давайте… Да, тогда его сразу ко мне.
Сыщик
Город был чужой и враждебный, словно злился на второе переименование, ведь имя Вождя Революции к нему совершенно не подходило. Луговой в зимнем пальто с барашковым воротником и в барашковой шапке шёл по Литейному, высматривая нужный номер дома. Навстречу ему со стороны Невы мела декабрьская вьюга.
Парадная оказалась заперта. Луговой свернул в подворотню, низко наклонившись, едва протиснулся в маленькую входную дверь под низким козырьком. Поднялся на третий этаж по крутой чёрной лестнице и нажал на кнопку дверного звонка. Электрический звонок не отзывался. Молодой человек настойчиво постучал в дверь. Ему открыла баба, укутанная в платок.
– Мне нужен Лукашевич.
– К Лукашевичу стучать четыре раза, – зло проворчала баба. – Вон его дверь в конце коридора.
Тёмный коридор пропах кислой капустой. Вдоль стен были сложены какие-то деревянные обломки, очевидно, предназначенные на дрова. Головой и плечами задевая сохнущее на верёвках бельё, Луговой прошёл до последней комнаты и постучал в высокую двустворчатую дверь, изуродованную грубо врезанным замком:
– Разрешите, Николай Александрович?
Не дожидаясь ответа, он вошёл. Комната осталась со старого времени почти в целости. Очевидно, раньше она служила кабинетом. Шторы и портьеры были на месте, ковры, мебель и паркет, стёкла на высоких окнах – всё сохранилось. С фотографий на стенах смотрели благородные лица, фигуры в мундирах с орденами. О новых временах напоминали только буржуйка у окна и сложенная возле неё маленькая поленница. Старик в домашних валенках, укутанный в плед и меховую безрукавку, поднялся навстречу гостю из большого мягкого кресла, отложил плед и книгу, которую только что читал, выпрямился и чётко поставленным голосом спросил:
– Чем могу служить?
– Здравствуйте. Я за консультацией к вам, Николай Александрович. Я из ОГПУ. Меня зовут Михаил Яковлевич, – Луговой предъявил бумагу. Старик, откинув подальше голову, внимательно изучил документ из рук Лугового, потом поставил стул напротив своего кресла и молча указал на него, а сам сел в своё кресло с ожидающим видом:
– Из ОГПУ ко мне первый раз. Я всё больше уголовный розыск консультирую…
– Нас интересует ваш бывший сослуживец: титулярный советник Василий Мефодьевич Воробьёв. Расскажите о нём.
– Вы справлялись о нём в архивах?
– Архивы полицейского ведомства, как вы знаете, уничтожены в первые же дни Революции. Поэтому, мы и вынуждены постоянно прибегать к вашей помощи.
– Я согласился консультировать вас в поисках настоящих преступников – уголовных элементов. Я полагаю, с этой точки зрения господин Воробьёв вас никак не может заинтересовать. Впрочем, и политическую полицию он так же вряд ли может заинтересовать, ибо никогда политической деятельностью не занимался. И если он ещё жив, а у него в своё время обнаружилась какая-то серьёзная болезнь, кажется, что-то с почками, так вот, если он ещё жив, то наверняка находится за пределами Советской России. Он уехал на лечение ещё до революции. И учитывая обстоятельства нашей нерадостной действительности, вряд ли он возвратится.
– Гражданин Лукашевич, – сурово прервал его Луговой, – предоставьте нам решать, кто нас может заинтересовать, а кто не может. А на ваше первое заявление могу вам ответить, что господин Воробьёв подозревается в незаконном пересечении границы и незаконном пребывании на территории Советского государства.
– Как это – «подозревается в пребывании»? Он задержан?
– Нет. Но у нас появились сведения, что летом этого года он нелегально приезжал в Советскую Россию с неизвестными целями. На ваше второе заявление отвечаю вам, что господин Воробьёв, по нашим сведениям, занимает важное положение в эмигрантских кругах, враждебных Советской Власти. Его называют особой, приближённой к бывшему Великому князю Николаю Николаевичу Романову.
Лукашевич заливисто расхохотался:
– Вася Воробьёв, титулярный советник – особа, приближённая к императору? Товарищи чекисты, кто-то сыграл над вами шутку. Василий Мефодьевич всегда сторонился и политики, и Двора, как чёрт ладана. Должно быть, вы перепутали его с кем-то.
– Вот и хорошо, Николай Александрович, – улыбнулся чекист, – расскажите мне про настоящего Воробьёва, и мы развеем наши заблуждения, а потом вместе посмеёмся.
Лукашевич ненадолго задумался и стал рассказывать:
– Итак, Воробьёв Василий Мефодьевич. Я знал его по службе в департаменте. У нас были приятельские отношения. Приятельские, но не более. Когда он поступил к нам на службу, ему было уже за тридцать. После первой революции у нас тогда множество вакансий открыли, поняли, что полиция не справляется. Он перешёл к нам из какого-то другого ведомства, а по молодости, вроде бы был он когда-то и на военной службе, но пришлось ему с той службы уйти. Тёмная история. Он сам об этом не говорил, а я не спрашивал. Вообще, в полицию военных охотно бы брали, только много желающих не было. И вообще, образованных людей в полицию калачом не заманишь. А Воробьёв сам пришёл.
– И чем он занимался?
– Сыском. В самом прямом смысле, сыском. Талант у него был в сыске вещей.
– А подробнее?
– Подробнее… – Лукашевич задумался. – Вы же знаете, какими методами у нас велось следствие? И у вас, думаю, методы не сильно изменились… Находят подозреваемого и начинают его бить… Тут-то всё и раскрывается. Но бывает и так: нет ещё ни одного подозреваемого, или не того подозреваемого взяли, или того взяли, но бить его нельзя – из важных или высокопоставленных… А спрятанное кровь из носу нужно найти. Вот тут всегда звали Василия Воробьёва. Я уже говорил, талант у него на эти дела от Бога! Находил спрятанное там, где никто и не думал искать. В какой ножке стола смотреть, какой кирпич из печки нужно вынуть, какую половицу приподнять, в какую книжку заглянуть… Это он словно собачьим нюхом чуял… И ещё… Полицейским, бывает, много чего к рукам прилипает… А этот честен был до щепетильности. Всё найденное всегда сдавал строго. Мне он как-то сказал, что если он станет утаивать найденное, то и дар его пропадет! Верил он в это… Да-с…