Лэйни Тейлор – Муза ночных кошмаров (страница 10)

От наигранной улыбки глаза Каликсты сузились до щелочек. Коллеги-делегаты не воспринимали ее всерьез, и хуже всех был ее соотечественник Эблиз Тод.

– О, он наверняка уже давно уехал. Наверное, сбежал раньше всех, используя головы населения в качестве ступенек.

Тион невольно улыбнулся. Эту картину было легко представить.

– Я никуда не пойду, – добавила Каликста со сдержанным напряжением. Затем присоединилась к Тиону у края воронки и начала всматриваться в нее так же внимательно, как и он. – И я хочу знать, что вчера произошло.

– Что конкретно ты имеешь в виду? Что тебя чуть не раздавили насмерть, что металл ожил или…

– Что кожа Лазло стала голубой.

Тион тоже собирался это сказать, хотя назвал бы юношу «Стрэнджем», а не «Лазло». Но то, как Каликста произнесла его имя – с натиском, недоумением и восхищением, – отбросило завесу с их беззаботной болтовни. В этом не было ничего беззаботного.

– Что есть, то есть, – кивнул Тион.

Они видели, как это случилось. Наблюдали, как Лазло побежал к тонущему якорю и поднял его голыми руками, словно сила его тела могла удержать блок. Но самое невероятное, что так и случилось – хотя, как все поняли, не благодаря мощи его тела. Это другая сила, та, которую они не могут осознать. Ребята ненадолго замолчали, их взаимную неприязнь заглушила эта загадка.

– Как? – хотела знать Каликста.

В этом слове крылись миры – буквально. Тион не сомневался, что металл и боги появились из какого-то иного мира, но он алхимик, а не мистик, и знал лишь одно.

– Это металл, – ответил он. – Он вступил в реакцию с металлом.

Каликста прищурилась:

– Но я прикасалась к нему множество раз и не стала голубой.

– Нет. Как и я. Дело в Лазло. Что-то в нем ответило.

– Но что это значит? Что он – один из них? Один из богов, которые создали эту штуковину?

Стрэндж – бог? За все время размышлений Тион ни разу не позволил этим словам сложиться в единое предложение.

– Полный бред, – сурово ответил он.

Каликста была с ним согласна, хоть и по другой причине. Тион опровергал концепцию, что Лазло может быть могущественным богом. Она же отрицала этот факт на основании того, что Мезартим был злым.

– Нет никого добрее Лазло. И та девушка тоже не выглядела жестокой, бедняжка.

Девушка. Тион вновь подвергся нападению оравы чувств, которые разбередили его душу при виде Лазло Стрэнджа, прижимающего к своей груди девушку. Он едва ли мог понять эту картину. Она была такой неожиданной и непостижимой. Стрэндж, с девушкой! Детали – что она голубая и мертвая – подвергались фильтрации медленно, и он по-прежнему их обдумывал, когда Стрэндж унес ее наверх. В воздух. На оживленной статуе. На самом деле Тион до сих пор пытался переварить все эти подробности.

Стрэндж общался с девушкой – богиней, это точно, – но она умерла, и теперь он скорбел.

Тион Ниро с поздним пробуждением осознавал, что другие люди тоже жили своей жизнью. Разумеется, на интеллектуальном уровне он это понимал, но это никогда его не впечатляло. Они всегда были второстепенными актерами в драме о нем, их истории – просто сюжетные линии, сплетенные вокруг него, и внезапная смена ролей ошарашила юношу – будто сценарий перемешали и ему вручили не те страницы. Теперь он второстепенный персонаж, обмякший среди осевшей пыли, пока Стрэндж летает на металлических чудищах и обнимает мертвых богинь.

Если на секунду отложить вопрос, «как» он познакомился с богиней, были и более важные проблемы.

– Злая или нет, как она там оказалась? Эрил-Фейн говорил, что цитадель пуста.

Богоубийца заверил делегацию, что боги мертвы, цитадель пуста и они вне опасности.

Каликста поджала губы и посмотрела на гигантского парящего серафима.

– Судя по всему, он ошибался.

Эрил-Фейн и Азарин расположились на полпути между амфитеатром и восточными воротами, где забитые слившиеся улочки превращались в сложный узел. Они передвигались на спектралах, оставаясь бок о бок на маленьком мосту, который пролегал над главной городской магистралью. Люди внизу толкались в неуклюжей суматохе, пытаясь покинуть город одновременно, и раздражение со страхом сделали их агрессивными. Присутствие лидеров, как они надеялись, охладит людской пыл.

Недавно представленное солнце сердито светило свысока. Казалось, будто оно наблюдало за ними.

– Почему она все еще здесь? – спросила Азарин, взмахнув рукой вверх, где по-прежнему парила цитадель. – Он сказал, что может ее передвинуть, так в чем проблема? Почему она и божьи отпрыски еще не исчезли?

– Не знаю, – ответил Эрил-Фейн. – Возможно, это не так просто сделать. И Лазло еще нужно научиться ею управлять.

«А еще, возможно, он скорбит», – подумал, но не сказал мужчина.

– Вчера он довольно быстро освоился. Ты видел крылья. Разаласа. Если он способен на это, то может и передвинуть цитадель. Если только у него нет других планов.

– Каких же?

– Нам нужно подготовиться к нападению.

– Лазло не станет нападать, – заявил Эрил-Фейн с нотками беспокойства. – Что же касается остальных… если бы они могли, то почему этого не сделали?

– Ты не можешь просто предполагать, что мы в безопасности.

– Я ничего не предполагаю. Мы подготовимся, насколько возможно, хотя я не представляю, как вообще можно быть готовым к такому.

Бороться с армией из усопших близких им людей? Это сущий кошмар!

– Кроме того, их может быть больше, – заметила Азарин, указывая на Пик и за него.

Теперь они знали, что в цитадели жили божьи отпрыски, но трансформация Лазло говорила о новой тревожной вероятности: что в мире куда больше божьих отпрысков, живущих в далеких странах с привычным цветом кожи и наследием, которое могло быть тайной даже для них.

– Не исключено, – согласился Эрил-Фейн.

– Они могут выдавать себя за обычных людей. Скрываться у всех на виду, как он, – не унималась Азарин.

– Он не скрывался. Лазло сказал, что ничего не знал.

– И ты ему поверил?

Эрил-Фейн замешкался, но затем кивнул. В этом юном фаранджи отцовские чувства Богоубийцы, изголодавшиеся и чахлые, нашли место для исцеления. Он питал к Лазло более чем нежные чувства. Хотел оберегать его и, невзирая на все случившееся, невольно доверял ему.

– Думаешь, это случайность, что он изучал Плач? – спросила Азарин. – Учил наш язык, наши легенды?

Теперь, когда она знала, кто такой Лазло, его увлечение приобрело зловещий характер.

– Нет, не совпадение, – ответил Эрил-Фейн. – Я полагаю, что нечто взывало к нему, нечто, чего он сам не понимал.

– Но как он оказался так далеко, в самой Зосме? Вдруг он… один из наших?

Эрил-Фейн повернулся к ней – к своей жене, которая вынашивала божьего отпрыска, как и многие другие дочери Плача. Когда она сказала «наших», то подразумевала, что одна из жительниц города могла произвести на свет Лазло в стерильной комнате цитадели, которую боги использовали как раз для этой цели.

– Будем надеяться. Иначе где-то там может быть другой Мезартим, еще одна цитадель, парящая над еще одним городом, где-то в Зеру.

Мир велик, большая его часть даже не отображена на карте. В каких еще странах могли править злые боги? Но внутреннее чутье подсказывало Эрил-Фейну, что Лазло связан с Плачем, что все это связано с их городом, с их цитаделью, с их богами и божьими отпрысками.

На протяжении пятнадцати лет народ Плача жил с уверенностью, что монстры мертвы, а Эрил-Фейн существовал с этой ношей: что это его руки их погубили, как богов, так и детей – и его ребенка. Или так он полагал. Его преступление было так же отвратительно, как злодеяния богов. И хоть он никогда не пытался раскаяться в своих поступках, все это время Богоубийца убеждал себя, что у него не было выбора, что это была необходимость, дабы Плач больше никогда не заставили опуститься на колени, живот или спину.

Сегодня же он выявил последствия нового открытия – металл активировал силу Мезартима, – и даже это крошечное, ненормальное убеждение стало разрушаться. Что, если убивать их было не обязательно?

– Когда они вдали от металла, – отважился предположить Эрил-Фейн, неохотно высказывая свое подозрение вслух, – их сила просто… выдыхается?

Азарин пыталась прочесть выражение его лица, как и все эти годы. Он был игрушкой богини отчаяния. Изагол изувечила его эмоции, отравила способность любить и доверять, пока те не спутались с ненавистью и стыдом до такой степени, что он едва мог отличить их друг от друга. Но она поняла, что Эрил-Фейн имел в виду, и ощутила укол раскаяния, от которого страдал он сам. Это ноша Азарин: чувствовать всю боль Эрил-Фейна и не иметь возможности помочь.

– Даже если так, – осторожно сказала она, – ты не мог этого знать.

– Мне стоило подождать. Младенцы в колыбельках, к чему спешка? Они не могли навредить нам. Мне нужно было хотя бы попытаться понять.

– Если бы не ты, это сделал кто-то другой, – отрезала женщина, – и тогда все было бы куда хуже.

Эрил-Фейн понимал, что это правда, но ему едва ли помогал тот факт, что его люди поступили бы более бесчеловечно, чем он сам.

– Они были младенцами. Я должен был защитить их, вместо того чтобы…

– Ты защищал нас, – категорично перебила Азарин.

– Но это не так. – Его голос стал тише. Этот взгляд Азарин хорошо знала – беспомощный, виноватый. Он вспоминал ее крики в цитадели, как ее живот увеличился от ребенка, но не его, не человеческого. – Я не защитил тебя.