Лэйни Тейлор – Мечтатель Стрэндж (страница 32)

Не так давно Лазло слышал, как она спорила с Эрил-Фейном – женщина явно хотела остаться с ним в Форте Мисрах. «Почему ты со всем справляешься в одиночку?» – сердито спросила она, после чего развернулась и ушла. И когда Лазло оглянулся напоследок, чтобы помахать – караван начал спускаться по тропинке, оставив Богоубийцу позади, – тот показался ему не только обессиленным, но и напуганным.

Если в городе было безопасно, как он заверял, тогда почему он выглядел таким разбитым и отказался пойти с ними?

«Что же там произошло?» – гадал Лазло. Он больше не хотел задавать вопросов. Всю оставшуюся дорогу в Плач они ехали в тишине.

Эрил-Фейн стоял на склоне и наблюдал, как караван движется к городу. Им потребовался час, чтобы доехать, появляясь и исчезая из виду среди гущи деревьев, и к тому времени, как они окончательно вышли из леса, всадники оказались слишком далеко, чтобы разобрать, кто есть кто. Воин мог отличить спектрала от верблюда – но на этом все. На улице уже темнело, что тоже не помогало.

Азарин должна идти во главе. Она будет сидеть с ровной спиной, глядя вперед, и никто сзади не заподозрит, что лицо женщины полно грусти. Одиночества. Обнаженной, опустошающей скорби.

Он сделал это с ней. Снова и снова.

Если бы только она бросила свои попытки… тогда бы он мог перестать сокрушать ее. Эрил-Фейн никогда не станет тем, на кого она надеялась – тем, кем он был однажды. Прежде чем стал героем. Прежде чем стал хотя бы мужчиной.

Прежде чем стал любовником богини отчаяния.

Эрил-Фейн содрогнулся. Даже после стольких лет мысль об Изагол Ужасной пробуждала в нем неистовую бурю – из злобы и тоски, желания и отвращения, насилия и даже влечения: все это кипело, кровоточило и корчилось, как яма с крысами, поедающими друг друга живьем. Вот во что обратились его чувства, во что обратила их Изагол. В нем не могло остаться ничего хорошего или искреннего. Все разлагалось и гнило, задыхаясь от ненависти к себе. Какой же он слабый, какой жалкий! Может, в итоге он и убил богиню, но не освободился от ее власти – этого никогда не произойдет.

Если бы только Азарин его отпустила! Каждый день, пока она ждала, что он вернется к прежнему себе, он нес бремя и ее одиночества.

Своей матери тоже. По крайней мере, он мог отправить ей на попечение Лазло, в надежде, что это поможет. Но он не мог отправить домой с Азарин кого-то вместо себя… чтобы стать ее мужем.

Только она могла принять этот выбор, но Азарин отказывалась.

Эрил-Фейн сказал Лазло, что в Плаче ему плохо спится. Что ж, он сильно преуменьшил. От одной мысли, чтобы закрыть глаза в городе, его кровь застывала в жилах. Даже здесь, на таком расстоянии, что город казался игрушечным – приятное мерцание далеких сфер и старого золота, – он ощущал его атмосферу как щупальца, желающие затащить его обратно, и от этого его охватывала дрожь. Лучше, чтобы никто не видел его таким. Если Богоубийца не может взять себя в руки, то чего ждать от остальных?

Чувствуя себя самым трусливым человеком в мире, Эрил-Фейн отвернулся от города, своих гостей и жены, которую не любил, потому что не мог любить, и поехал по короткой тропинке обратно в Форт Мисрах.

Завтра, убеждал он себя. Завтра он вернется в Плач, к своему долгу и кошмарам, которые преследовали его по пятам. Каким-то образом он найдет в себе смелость закончить начатое пятнадцать лет назад и освободит свой народ от последнего пережитка долгих мучений.

Даже если никогда не сможет освободиться сам.

24. Бесстыдство. Несчастье. Божий отпрыск

– Я же говорила, что мы умрем раньше, чем закончится одежда, – сказала Руби, и вся ее дерзкая бравада куда-то подевалась. Раньше она могла несерьезно относиться к смерти, пока та была абстрактна, но не теперь.

– Никто из нас не умрет, – отрезал Ферал. – Ничего не изменилось.

Все дружно на него посмотрели.

– Ничего, кроме того, что Богоубийца вернулся, – заметила Руби.

– С умными людьми из внешнего мира, – добавила Спэрроу.

– Намеренных нас уничтожить, – подытожила Минья.

– Не нас, – возразил Ферал. – Они не знают, что мы здесь.

– И что, по-твоему, они сделают, когда обнаружат это? – спросила Минья. – Изобразят вежливое удивление и попросят прощения, что вторглись в наш дом?

– До этого не дойдет. Как они к нам подберутся? Они ведь не могут летать. Тут мы в безопасности.

Говорил он пренебрежительно, но Сарай видела, что парень тоже взволнован. Эти люди чужаки. Что их пятерка знала об остальном мире и возможностях его жителей? Ничего.

Они сидели на садовой террасе, расположенной на верхушке огромной груди серафима, простиравшейся от плеча к плечу и открывавшей вид на весь город, включая Пик. Ребята беспомощно наблюдали, как вереница пятнышек спускается по склону и исчезает в городе. Сарай замерла между сливами, вцепившись в балюстраду, ее руки дрожали. По ту сторону не было ничего, кроме пустого воздуха – падение вниз на крыши имело бы смертельные последствия. Ей стало не по себе от такой близости к обрыву. Девушка еженощно спускалась в город с помощью своих мотыльков – но это совсем другое. У мотыльков были крылья. У нее – нет. Она осторожно шагнула назад и взялась за крепкую ветку.

А вот Руби безрассудно перегибалась через перила.

– Как думаете, где они сейчас? – спросила она. Затем сорвала сливу и кинула ее так далеко, как только могла. Спэрроу ахнула. Все наблюдали, как фрукт дугой падает вниз.

– Руби! Что ты творишь?! – воскликнула Спэрроу.

– Может, попаду в одного из них.

– Но Правило…

– Правило! – фыркнула Руби, закатывая глаза. – Думаешь, они не падают сами с деревьев? О, смотрите, слива! – Она сделала вид, что подбирает что-то с земли и рассматривает, а затем подняла голову вверх. – Должно быть, там кто-то есть! Убьем же их!

– Сомневаюсь, что слива выдержит такое падение, – заметил Ферал.

Руби одарила его, пожалуй, самым уничижительным взглядом, который когда-либо существовал. А затем неожиданно рассмеялась, схватившись за живот и согнувшись пополам.

– «Сомневаюсь, что слива выдержит такое падение», – спародировала она, расхохотавшись пуще прежнего. – А как насчет меня? – Руби перекинула ногу через балюстраду, и желудок Сарай ухнул вниз. – Как думаешь, я переживу такое падение? Вот это уж точно будет нарушением Правила.

Спэрроу снова ахнула.

– Прекрати! – обозлилась Сарай, отдергивая девушку назад. – Не будь дурой. – Она чувствовала, как паника пульсирует под ее кожей, и попыталась собраться. – Ферал прав. Пока еще рано беспокоиться.

– Беспокоиться никогда не рано, – встряла Минья, которая, в отличие от них всех, выглядела совершенно спокойно. Более того, она казалась восторженной. – Беспокойство побуждает к действиям.

– Каким еще действиям? – спросила Спэрроу с дрожью в голосе. Она посмотрела на сад, на элегантные арки галереи, через которые виднелся обеденный стол, на Ари-Эйла, замершего на том же месте, где оставила его Минья. Легкое дуновение ветра потревожило завесу из виноградных лоз – единственную преграду между улицей и помещением. – Нам не спрятаться. Если бы мы могли просто закрыть двери…

«Двери» цитадели ничем не походили на вырезанные вручную деревянные изделия, о которых Сарай знала благодаря ее путешествиям в город. Они не распахивались и не запирались. Не закрывались на замок или засов. Они вообще не считались предметами – просто отверстия в гладком мезартиуме. По крайней мере те, которые остались открытыми. Закрытые же тоже были не дверьми, а лишь гладкими продолжениями стены, поскольку, когда цитадель была «жива», металл попросту образовывал проем, а затем плавно соединялся.

– Если бы мы могли закрыть двери, – медленно напомнила ей Минья, – это значило бы, что мы можем контролировать мезартиум. В таком случае мы были бы способны на гораздо большее, чем закрыть двери.

В ее тоне чувствовалась кислота. В сердце Миньи, дочери Скатиса, всегда гноилась горечь оттого, что она не унаследовала его силу – единственную, которая могла бы их освободить. Дар встречался очень редко, и Корако пристально следила за детьми, пытаясь увидеть его признаки. За все годы работы Старшей Эллен в яслях он проявился лишь раз, и Корако тут же забрала ребенка.

Мезартиум необычный металл. Он абсолютно непреклонен: непроницаемый, неприступный. Его нельзя порезать или проколоть; еще никому не удавалось оставить на нем что-то больше царапины. Он не плавился. Даже самый жаркий огонь и самый сильный кузнец не смогли проделать в нем брешь. Даже пламя Руби не действовало. Тем не менее по желанию Скатиса металл сморщивался, колебался и преобразовывался с текучестью ртути. Твердый и прохладный, он, однако, плавился под чужой волей, и создания, за которых Скатису дали прозвище «бог монстров» вместо простого «бог металла», были во всех отношениях живыми существами.

Чудищ из мезартиума было четверо, по одному на каждый гигантский металлический блок по краям города. Разалас был его любимчиком, и хотя жители Плача понимали, что монстр на самом деле был металлическим оживленным разумом Скатиса, но этот факт затерялся в их страхе. Ужас перед ним создавал его сущность, и Сарай их понимала. Уже тысячу раз она встречала его в чужих снах, и даже ей было трудно поверить, что в действительности монстр не живой. Цитадель в небе тоже казалась одушевленной. В те времена любой, кто поднимал голову, рисковал наткнуться на ответный взгляд ее огромных непостижимых глаз.