Лейла Слимани – Идеальная няня (страница 23)

Конечно, достаточно принять решение и положить конец этой истории. Но у Луизы есть ключи от их квартиры, она все о них знает, она так глубоко проникла в их жизнь, что ее просто так не выставишь. Они выгонят ее, но она вернется. Они скажут ей «прощай», а она будет колотить им в дверь и все равно прорвется, изрыгая угрозы, как покинутый любовник.

Стефани

Стефани повезло. Когда она перешла в среднюю школу, мадам Перрен, тогдашняя хозяйка Луизы, предложила записать девочку в парижский лицей, гораздо более престижный, чем ближайший к их дому коллеж в Бобиньи. Она хотела по заслугам вознаградить Луизу за все ее труды.

Но Стефани не оценила ее благородства. Не успела она отучиться в третьем классе[2] и пары недель, как начались неприятности. Она нарушала дисциплину. На уроках смеялась в кулак, бросалась книгами, грубила учителям. Одноклассники считали ее прикольной, но не любили. Дневник с оценками, замечаниями и приглашениями матери к директору она от Луизы прятала. Прогуливала уроки. Днем валялась на скамейке какого-нибудь сквера в Пятнадцатом округе и курила очередной косяк.

Как-то вечером мадам Перрен вызвала няню, чтобы выразить ей свое глубочайшее разочарование. Она чувствовала себя обманутой. Из-за Луизы ей пришлось испытать жгучий стыд. Она опозорилась перед директором – а ведь ей стоило большого труда уговорить его принять Стефани. Через неделю девочка должна явиться на заседание дисциплинарной комиссии. Вместе с Луизой.

– Считайте, что ее будут судить, – холодно добавила хозяйка. – Ваше дело – ее защищать.

Ровно в 15:00 Луиза с дочерью вошли в зал. Это была круглая, плохо отапливаемая комната с большими окнами-витражами зеленого и голубого цвета, как в церкви. За широким деревянным столом сидели учителя, советники и представители родительского комитета – всего человек десять. Они выступали по очереди.

– Стефани ведет себя неадекватно. Дерзит, никого не слушает…

– Девочка она неплохая, – добавил кто-то. – Но когда на нее находит, ее не уймешь.

Члены комиссии удивлялись, что Луиза не реагировала на тревожные сигналы. Она ни разу не пришла побеседовать с учителями. Ей звонили на мобильный и даже оставляли сообщения, но она ни разу не перезвонила.

Луиза умоляла дать ее дочери еще один шанс. Плача, она рассказала, что посвящает все свое время уходу за детьми и наказывает их, если они не слушаются. Что она не разрешает им делать уроки при включенном телевизоре. Луиза говорила, что у нее свои принципы и большой опыт в воспитании детей. Мадам Перрен предупреждала ее не зря: все это действительно напоминало судилище. Судили ее. Плохую мать.

Люди, сидевшие в пальто за огромным деревянным столом в холодном зале, качали головой и повторяли: «Мадам, мы не сомневаемся в ваших благих намерениях. Мы уверены, что вы делаете все, что в ваших силах».

Учительница французского, миниатюрная изящная дама, спросила:

– Сколько у Стефани братьев и сестер?

– Ни одного, – отвечала Луиза.

– Но вы ведь говорили о многих детях?

– Да, о детях, с которыми я сижу. Я за ними приглядываю. И можете мне поверить, моя хозяйка очень довольна тем, как я воспитываю ее детей.

Их попросили подождать за дверью, пока они будут совещаться. Луиза поднялась и послала членам комиссии улыбку, казавшуюся ей воплощением светскости. В коридоре, глядя в окно на баскетбольную площадку, Стефани продолжала глупо хихикать. Слишком полная и слишком высокая, с завязанным на макушке хвостом она выглядела комично. На ней были короткие пестрые шорты, делавшие ее задницу необъятной. Торжественная атмосфера заседания ничуть ее не испугала, только нагнала на нее скуку. Она ни капли не боялась, напротив, ухмылялась, как будто все эти училки в старомодных мохеровых свитерах и бабушкиных косынках были бездарными артистками и разыгрывали перед ней нудную пьесу.

Стоило Стефани покинуть зал, как к ней вернулось хорошее настроение и привычная бравада неисправимой двоечницы. Она хватала за руки ребят, выходивших из класса, подскакивала к ним, а одной застенчивой девочке прошептала что-то на ухо, отчего та, не сдержавшись, фыркнула. Луизе хотелось влепить ей пощечину, задать ей хорошую трепку. Должна же она наконец понять, каких унижений, каких жертв ей стоило растить такую дочь, как она. Нюхнула бы она, чем пахнет материнский пот! Ей хотелось передать Стефани свои страхи, вырвать ее из состояния идиотской беззаботности. Обратить в труху все, что еще оставалось от ее детства.

В шумном коридоре Луиза еле сдерживалась, чтобы не показать, как ее трясет. Она только прикрикивала на Стефани, требуя, чтобы та замолчала, и все крепче сжимала пальцами пухлое запястье дочери.

– Вы можете войти.

Классный руководитель просунул голову в дверь и пригласил их вернуться в зал. Они совещались не больше десяти минут, но Луиза не догадалась, что это дурной знак.

Мать с дочерью вошли, и он сразу взял слово. Стефани, объяснил он, дурно влияет на весь класс, и им не удается с ней справиться. Они приложили все старания, перепробовали все педагогические методы, но не добились успеха. Они исчерпали все свои возможности. Чувство ответственности не позволяет им превращать в заложников весь класс. «Не исключено, – заключил он, – что для Стефани будет лучше, если она перейдет учиться в другую школу, в своем районе, в более привычном для нее окружении, в понятной системе координат. Вы понимаете?»

На дворе стоял март, но зима не желала отступать. Казалось, холод будет длиться вечно. «Если вам требуется помощь для решения организационных вопросов, этим займутся специальные сотрудники», – добавила консультант по профориентации. Луиза ничего не понимала. Стефани отчислили.

В автобусе по дороге домой Луиза молчала. Стефани сидела в наушниках и ухмылялась, глядя в окно. Серой улицей они шли к дому Жака. Проходя мимо рынка, Стефани задержалась, рассматривая заполненные прилавки. Луизу охватила ненависть к дочери, к ее беспечности и подростковому эгоизму. Она схватила ее за рукав и с невероятной силой и грубостью потащила за собой. Ее душил черный-пречерный гнев, выжигая внутренности. Ей хотелось вонзиться ногтями в рыхлую плоть дочери.

Она толкнула калитку и, едва заперев за собой дверь, набросилась на Стефани с кулаками. Сначала она била ее по спине, лупила что было сил, и Стефани упала на пол, съежилась и закричала. Луиза продолжала ее бить. В ее хрупком теле проснулась неведомая мощь, и она хлестала дочь по щекам, драла за волосы, отрывая от головы ее руки, которыми та пыталась защититься. Она наотмашь ударила ее по глазам, обозвала последними словами и расцарапала до крови. Когда Стефани перестала двигаться, Луиза плюнула ей в лицо.

Жак с улицы услышал шум и подошел к окну. Он видел, как Луиза учит дочь уму-разуму, но не стал вмешиваться.

В доме поселились умолчания и недосказанности, делая атмосферу невыносимой. Мириам держалась с Луизой подчеркнуто отстраненно, хоть и старалась не показывать этого детям. Она разговаривала с ней сквозь зубы, сводя все их общение к четким инструкциям. Она следовала совету Поля, который настойчиво повторял: «Она нам не друг, а нанятый работник».

Женщины больше не пили вместе чай, Мириам – за обеденным столом, Луиза – прислонившись спиной к кухонному. Мириам больше не нахваливала няню: «Луиза – вы просто ангел»; «Луиза, второй такой, как вы, нет на свете». Она больше не предлагала ей прикончить в воскресенье вечером бутылочку розового, дремавшую в глубине холодильника. «Дети смотрят кино, так почему бы нам не позволить себе маленькое удовольствие?» – раньше говорила она. Теперь, стоило одной зайти в комнату, вторая тут же из нее выходила. Они все реже оставались наедине, выделывая сложные па, лишь бы избежать присутствия друг друга.

Наступила весна – бурная, долгожданная. Дни становились длиннее, на деревьях распускались первые почки. Теплая погода ломала зимние привычки и гнала Луизу с детьми на улицу, в парк. Однажды вечером она попросила Мириам отпустить ее пораньше. «У меня свидание», – взволнованно сообщила она.

Они встретились с Эрве неподалеку от его работы и пошли в кино. Эрве предпочел бы выпить по стаканчику на террасе кафе, но Луиза настояла на кино. Впрочем, фильм ему понравился, и на следующей неделе они снова на него пошли. В кинозале Эрве тихонечко дремал, приткнувшись к Луизе.

В конце концов она согласилась сходить с ним в паб на Больших бульварах. Эрве – счастливый человек, думала она. Он с улыбкой говорил о своих планах. Предлагал ей вместе поехать в отпуск в Вогезы. Они будут купаться голышом в озере и ночевать в горном шале одного его знакомого. Будут слушать музыку. Он привезет свою коллекцию пластинок – он не сомневался, что очень скоро она не сможет без них жить. Эрве собирался на пенсию, но не представлял себе, что будет наслаждаться заслуженным отдыхом в одиночку. Он развелся пятнадцать лет назад. Детей у него не было, и одиночество его тяготило.

Эрве использовал все известные приемы, но однажды вечером все же уговорил Луизу зайти к нему. Он ждал ее в кафе «Паради», напротив дома Массе. Они вместе спустились в метро, и Эрве положил свою красную руку ей на колено. Она слушала его, не сводя глаз с этой мужской руки, устроившейся у нее на колене с явным намерением заполучить нечто большее. С его притворно робкой руки.