Лейла Аттар – Бумажный лебедь (страница 49)

– За давних друзей! – Мы чокнулись бокалами.

Дамиан посмотрел на меня. «Наши сердца – очень давние друзья», – прочитала я в его глазах.

Когда он отвел взгляд, я облегченно вздохнула. Сьерра уговорила Рафаэля поиграть в приставку, а мы с Дамианом остались, чтобы убрать со стола.

– Не знаю, стоит ли ей играть в эту стрелялку с Рафаэлем, – засомневался Дамиан.

– По-моему, у нее отлично получается.

– За нее-то я не беспокоюсь.

Рафаэль то и дело подскакивал, а Сьерра потешалась над его реакцией на звук выстрелов.

– Вот чертовка!

Дочка хихикнула.

Губы Дамиана дернулись, да и я едва не рассмеялась.

Когда Рафаэль ушел, мы обнаружили Сьерру в моей старой комнате. Дочка спала, свернувшись калачиком и обнимая подушку. Дамиан сел у изножья кровати.

– Никогда еще не видел, как она спит.

Это простое признание, сказанное скорее самому себе, глубоко меня тронуло. Дамиан пропустил множество подобных мгновений, а я принимала их как должное.

– Она похожа и на МамаЛу, и на Адриану, – заметил он.

От меня Сьерре ничего не досталось: ни светлых волос, ни серых глаз. Когда я вела ее за руку, прохожие принимали меня за няню. Утонченную внешность Сьерра унаследовала от моей матери, а напористость – от МамаЛу; глаза у нее были как у одной бабушки, улыбка – как у другой.

– Давай не будем ее тревожить, – сказала я. – Пусть ночует здесь.

Я не хотела лишать Дамиана простой радости понаблюдать за спящей дочкой.

– Как будто ничего не изменилось, – прошептал он так тихо, что я с трудом расслышала. – Здесь снова спит маленькая девочка, и я снова готов отдать ей свое сердце.

Хорошо, что он не сводил глаз с дочери. Находиться в моей старой комнате само по себе было волнительным, когда же он напомнил, как сильно любил меня еще в детстве – нет, это уже стало невыносимым.

Дамиан аккуратно снял с дочкиных ножек гольфы, стараясь ее не разбудить. Он ласково чмокнул ее в пяточку, а затем накрыл одеялом.

– Спасибо, – сказал он мне, – что позволила ей остаться.

Я кивнула, не в силах ничего вымолвить. Оставлять ее здесь было сущей мукой. Я не помнила ни единой ночи вдали от дочери.

– Может, и тебе остаться?

Дамиан словно прочитал мои мысли. Он слишком хорошо меня знал. Да только я боялась. С тем же успехом я могла бы забраться в клетку со львом.

– Ложитесь вместе. Сьерра ночует тут впервые. Вдруг испугается, проснувшись?

На меня навалилась усталость. Больше всего на свете я хотела забраться в кровать. И Дамиан прав: Сьерра не привыкла спать вдали от дома.

Не дождавшись ответа, он сказал:

– В ванной есть чистые полотенца и новая зубная щетка. Тебе нужно что-нибудь еще?

Да. Я хочу, чтобы все стало как прежде, чтобы мы снова были вместе и не расходились по разным комнатам.

– Спокойной ночи, Дамиан.

– Спокойной ночи, Скай. – Он закрыл за собой дверь.

Я упала пластом рядом с дочкой.

Комната больше не выглядела девчачьей. Розово-кремовые обои уступили место другим, с яркими цветными пятнами на светлом, нейтральном фоне. Одну из стен занимала меловая доска, испещренная партиями в крестики-нолики. Крестики Дамиана, нолики Сьерры. Встроенные книжные полки остались прежними, разве что Дамиан обновил на них краску. Мой взгляд задержался на бумажных лебедях, рядком выстроившихся на полке: забавная вереница корявых поделок Сьерры. Я удивилась, насколько они с Дамианом сблизились за столь короткое время. Комната выглядела так, будто оформлением руководила дочка. Во всем здесь чувствовался ее характер.

Я встала с кровати и собралась уже снять брюки, как вдруг увидела за окном Дамиана. Он шел по дорожке, ведущей к зданию, где раньше жила прислуга. Силуэт исчез за деревьями: немного погодя в одном из окошек флигеля зажегся свет. В комнате МамаЛу. Я пошла чистить зубы, гадая, что задумал Дамиан. Когда я вернулась, огонек все еще горел. Немного поразмыслив, я надела туфли. Мне захотелось увидеть комнату, где жила МамаЛу. Она отказывалась впускать меня туда – мол, не следует мне гулять у флигеля. И вот наконец представился случай туда зайти.

Дверь была открыта.

– Дамиан? – Я заглянула в комнату.

Его там не оказалось.

Передо мной предстала тесная комнатка, почти без мебели. С потолка свисала одинокая лампочка. На заправленной кровати грудой лежала одежда. Жестянка с надписью «Лаки Страйк» покоилась на полке видавшего виды комода. Дамиан бережно хранил коробочку – последнюю нить, что связывала его с матерью.

Теперь я поняла, почему МамаЛу не хотела показывать мне свое жилище. У меня в голове не укладывалось, что она вместе с сыном ютилась в крошечной каморке, когда множество комнат в особняке пустовали. В отличие от Дамиана, в детстве я не понимала, какая пропасть лежала между нашими семьями. Он же познал обратную сторону соседства с богачами на собственной шкуре. Поэтому ему не позволяли приходить ко мне на день рождения, поэтому он сидел в буфете, в то время как меня обучали на дому. На его месте я бы возненавидела жизнь в тени шикарного особняка, возненавидела богачей, их яства, сверкающие автомобили и вечеринки с громкой музыкой. Я бы не выдержала, если бы мама оставляла меня одну, чтобы сидеть с другим ребенком, а Дамиан относился к этому спокойно. Он полюбил меня. Не жалуясь, не завидуя, он принимал свою участь как должное – и продолжал принимать, пока у него не отобрали последние крохи.

Стоя в комнате, которую Дамиан делил с МамаЛу, я словно оказалась на его месте, почувствовала, каково это – когда тебя разлучают с матерью. Ее увели прямо посреди ночи. Видел ли он? Или было слишком темно? В какой момент он утратил веру в людей – ту, с которой рождается каждый ребенок? Смахнув слезы, я повернулась к двери – и тут вошел Дамиан, вытирая лицо полотенцем.

Увидев меня, он застыл.

– Что-то случилось?

Я помотала головой. МамаЛу была права: лучше бы я сюда не заходила.

– Скай.

Его голос чуть не лишил меня воли. Дамиан выглядел твердым как скала, но под этой маской таились глубокие чувства. Он не знал полумер. Когда ненавидел, то ненавидел всеми фибрами души, а когда любил… Господи, когда он любил, он произносил мое имя вот так – тихо и нежно, словно шептало его сердце.

– Что ты тут делаешь? – спросила я.

– Сплю.

– Спишь… здесь?

Я огляделась. Теперь стало понятно, почему на кровати лежала одежда и почему он вошел в одних трусах. Я чувствовала тепло его кожи – словно в комнате растопили маленькую печку.

– А почему ты…

Я и сама поняла, почему Дамиан променял шикарную спальню в особняке на каморку во флигеле. Он считал, что не заслуживает роскоши. Он думал, что недостаточно хорош. Да, он купил и отреставрировал усадьбу, а ночевать приходил сюда – в комнату, где когда-то чувствовал себя любимым, где его не пожирала вина. Каса Палома предназначалась мне. Дамиан хотел восстановить все, что, как ему казалось, у меня отнял.

Ответишь ты «да» или «нет» – все равно останешься моей.

В глазах у меня защипало. Я молча уставилась себе под ноги; слова комом теснились в горле.

Я протянула Дамиану руку.

– Пойдем домой.

Два слова все-таки вырвались. Я не могла их больше удерживать. Любовь к Дамиану не сулила мне ничего хорошего, но не любить его значило умереть.

Я не стала дожидаться ответа – просто взяла его за руку и, выключив свет, повела в особняк.

– Стой, – попросил он у дверей. – Я не…

– Я люблю тебя, Дамиан. И всегда любила только тебя. Это твой дом. Твой, мой и нашей дочки.

– Но ты же говорила…

– Я много чего наговорила. И тебе, и себе самой. Но всякий раз вспоминала твои слова: «Любовь не умирает». Так и есть, Дамиан. Я никогда не переставала любить тебя – с тех самых пор, как мы были детьми. Мое сердце всегда приводило меня к тебе.

Какое-то время Дамиан молча смотрел на меня. Он получил то, о чем мечтал, однако столкнулся с нежданной преградой. Ему предстояла финальная битва – с самим собой. Заслужил ли он любовь и прощение? Он должен был решить сам.

Он прижался своим лбом к моему и закрыл глаза.

– Я так устал, güerita. Устал притворяться, что могу жить без тебя, хотя одному мне невыносимо. Скажи, что все закончилось. Что это навсегда – ты, я и Сьерра.

Поцеловав его, я прошептала то, что он хотел услышать, и его тело расслабилось, словно тяжкий груз наконец-то свалился с плеч.