Лейла Аттар – Бумажный лебедь (страница 43)

– Давай придумаем что-нибудь веселое?

Девочка сбросила школьный рюкзак и уселась на табуретку, которую облюбовала в прошлый раз.

– Что будем делать?

– Ты когда-нибудь плавала на яхте?

У Сьерры загорелись глаза.

Так началась череда приключений, морских и сухопутных. Дамиан научил девочку насаживать на крючок приманку, рулить яхтой, предсказывать погоду по облакам. Сьерра попыталась хитростью заставить его решать задачки, а он специально начал отвечать неправильно, чтобы избавиться от математической повинности. Он хотел научить ее складывать бумажных лебедей, однако для этого требуется усидчивость – а как тут усидишь, когда столько всего нужно успеть: скатиться по перилам, поймать божью коровку, съесть мороженое? Поэтому лебеди у девочки получались небрежными и падали, утыкаясь клювом в стол.

Дамиан и Сьерра спорили, боролись, хохотали – два часа после школы пролетали незаметно. Прошла неделя, за ней – другая, третья. Дамиану постепенно становилось лучше. Ночами он все еще тосковал по Скай, но, когда приходила Сьерра, у него появлялся интерес к жизни.

Рафаэль сразу отметил перемены.

– Черт, да этот дом просто не узнать! – сказал он, осмотрев комнаты. – Но ты, – он хлопнул друга по плечу, – выглядишь еще лучше!

Лицо у Дамиана больше не было бледным. Он и в тюрьме поддерживал себя в форме, теперь же в нем чувствовалась уверенность человека, который наконец-то обрел дом. Дамиан не просто реставрировал особняк, он заново учился быть счастливым: сбросив все установки, привыкал смотреть на мир глазами Сьерры.

– Ты меня с ней познакомишь? – спросил Рафаэль, убирая в папку документы, которые принес показать.

– Как-нибудь в другой раз. Сегодня – Dia de Los Muertos[53].

Праздник мертвых обычно отмечали в течение двух дней. Первый – Dia de los Angelitos[54] – посвящался душам погибших детей, а второй – Dia de Los Muertos – усопшим взрослым. Люди вспоминали своих предков и в то же время радовались, что жизнь продолжается. Дамиан ждал этот день с нетерпением, потому что наконец-то раздобыл достойную могильную плиту для МамаЛу. Плиту изготовили на заказ за несколько недель и утром в День мертвых установили на кладбище.

– Ну как, едем? – спросил Рафаэль.

– Едем, – ответил Дамиан.

Вдоль дороги в Паса-дель-Мар теперь виднелись новые опрятные домики, шикарные особняки, отели, магазины и кафе. Во времена Эль Чарро район выглядел совсем иначе. Небольшое рыбацкое поселение, служившее целям местного наркобарона, после его смерти расцвело. Уровень преступности упал, и в городок хлынули новые жители, открылись рабочие вакансии. Из-за множества приезжих власти картеля опасались снова захватывать Паса-дель-Мар. Туристы, попавшие в перестрелку, всегда привлекали лишнее внимание. Такое дело освещалось за рубежом, а боссы предпочитали оставаться в тени. Атмосфера страха постепенно покинула сонный городок. Он превратился в уютное, приятное местечко для отпуска. Жители не знали о двух мальчишках, благодаря которым произошли перемены, – мальчишках, что уже выросли и в данный момент выходили из машины возле кафе «У Камилы».

Рафаэль выкупил и переименовал кантину «Ла Сомбра», в которой работали его родители. Местные горячо полюбили обновленный ресторанчик. Владелец периодически заглядывал в кафе – проверял, как идут дела, утверждал меню, решал насущные вопросы. Кантина теперь занимала здание вдвое больше прежнего, с высокими потолками, оформленное в бело-голубых и зеленовато-желтых тонах. Кафе окружал утопающий в зелени дворик. Меню обновилось. По выходным здесь играл оркестр. Посетители приходили послушать аккордеоны и гитары под кружечку ледяного cervezas[55]. Официанты приносили горячие тако с мясом, сыром и халапеньо и морские гребешки на шпажках под тыквенным соусом.

В День мертвых кафе было закрыто, но Рафаэль принес букетик cempasuchil – диких бархатцев – туда, где погибли его родители. Дамиан вспомнил, как МамаЛу рассказывала ему о празднике. Она верила, что в этот день усопшие навещают свои семьи, живые воссоединяются с мертвыми, пусть даже на короткое время. Яркие, ароматные бархатцы указывали духам путь к близким. Дамиан и Рафаэль молча стояли в пустом зале, вспоминая, как Хуан Пабло и Камила когда-то отплясывали здесь под трескучие звуки радио.

Выйдя на улицу, друзья влились в поток людей, направлявшихся на кладбище. Вдоль обочин белели бумажные черепа, с веток свисали разноцветные гирлянды и пластмассовые скелетики, танцующие на ветру. В воде дрожали отражения фонариков, которыми рыбаки украшали лодки.

Статуя Архангела Михаила у входа в церковь мягко лучилась в вечернем свете. На кладбище семьи расстилали покрывала, рассаживались у могил своих близких и выкладывали еду, которую те когда-то любили: фрукты, орехи, мясо индейки под соусом моле, тортильи и специально испеченные хлебцы – pan de muerto. Кто-то украшал надгробия, сооружая ofrendas – декоративные алтари со свечами, благовониями, букетами бархатцев, сахарными черепами и ярко-красными, похожими на петушиные гребни целозиями[56]. Для angelitos родственники оставляли на могилах игрушки, чашки с какао и конфеты, а взрослым духам приносили сигареты, стопки текилы и мескаля. Посетители ели, пили, играли в карты. Кто-то тихо предавался воспоминаниям.

Дамиан подошел к могиле матери. Новое надгробие вышло простым: не слишком большим и не слишком вычурным – МамаЛу одобрила бы. Прочитав надпись, Дамиан остался доволен. Тюремного номера больше не было: его мать не совершала преступления, за которое ее посадили. Дамиан так и не выяснил день ее смерти, однако дату все-таки решил указать. Он выбрал день, когда услышал пение матери, сидя у стен Вальдемороса.

– Интересно, кто принес цветы и свечи? – удивился Рафаэль.

Могилу МамаЛу украшали бумажные гирлянды и свечи, мерцавшие в стеклянных банках. В центре, на ложе из ярких бархатцев, красовался череп из папье-маше.

– Эй, bandido! – кто-то дернул Дамиана за рукав.

– Сьерра! – Широко улыбнувшись, он подхватил ее на руки.

Сегодня девочка нарядилась в джинсы, черную толстовку и кроссовки с ядовито-зелеными шнурками.

– Пожалуйста, поставьте меня на землю, – строго сказала она, словно хотела показаться взрослее.

– Хорошо.

– Хоть кто-то способен тебя приструнить, – усмехнулся Рафаэль.

– Вы кто? – Сьерра, прищурившись, взглянула на него.

Дамиан их познакомил, а затем обратился к девочке:

– Что ты тут делаешь?

– Мама привела. – Она указала куда-то в толпу.

– Я думал, твоя мама в тюрьме. Ее уже выпустили?

Сьерра удивленно посмотрела на него.

– Ты же сама говорила, что она в Вальдеморосе.

– Она там работает. – Девочка закатила глаза.

– Значит, вы с ней живете… не там?

– В Вальдеморосе? – Сьерра расхохоталась.

– А вши? Я думал, ты подцепила их в тюрьме.

– Я иногда хожу к маме на работу. И порой забываю, что там можно, а чего нельзя. Я попросила одну девочку заплести мне косу, потом заплела косу ей. А гребешок у нас был один.

У Дамиана будто гора с плеч свалилась. Он даже не подозревал, как сильно его волновала судьба девочки. Этой маленькой драчунье удалось занять местечко в его сердце.

– Мне еще нужно украсить пару могил – бабушкину и дедушкину. – Сьерра подняла два ведерка. – Поможете?

– Ступайте, – кивнул Рафаэль. – Я подожду здесь.

Сьерра схватила Дамиана за руку и потянула его сквозь толпу к дальнему краю кладбища – туда, где располагались участки побольше, с плитами из гранита и мрамора. Здесь явно покоились не узницы Вальдемороса.

– Сюда. – Сьерра вручила Дамиану ведерки, а сама принялась вытирать пыль с надгробного камня. – Вынимайте цветы и все остальное.

– Слушаюсь, босс. – Дамиан с улыбкой начал выкладывать бархатцы.

Из другого ведерка он извлек свечи и череп из папье-маше – почти такой же, как на могиле МамаЛу.

– Где, интересно, их продают? – пробормотал Дамиан.

– Я его сделала сама, – откликнулась Сьерра и отступила на шаг от могильной плиты.

Надпись на камне гласила: «Адриана Нина Седжвик».

Дамиан выронил ведерко.

– Адриана… Седжвик? – У него закружилась голова.

– Это мамина мама. А папина похоронена во‐он там. Для нее я тоже склеила черепок. А тут – мой дедушка. – Сьерра указала на соседнюю могилу, более свежую и опрятную.

Увидев имя, Дамиан похолодел.

Уоррен Хендерсон Седжвик.

– Я их не знала, но мама говорит, что дедушка Уоррен очень любил бабулю Адриану, – щебетала девочка, совсем не замечая, что ее слова, подобно астероидам, сбивают Дамиана с орбиты.

– Когда деда умирал, – продолжала Сьерра, – он сказал, чтобы его похоронили рядом с бабушкой. Мама с дедушкой жили в Сан-Диего. Это в Штатах. Мама похоронила деду и осталась тут насовсем. Говорит, это потому, что она тут выросла. Второго дедушку я не знаю. И папу тоже ни разу не видела. Его зовут Дамиан, и он сидит в тюрьме. В настоящей! Он не работает там, как мама, а…

– Сьерра! Где ты пропадала? Я же сказала – жди меня возле… – Скай запнулась.

Она держала в обеих руках по зажженной свечке, которые погасли от ее изумленного вздоха.

Дамиан так и застыл на коленях с ведерком бархатцев, а Скай замерла у родительских надгробий.

– Мам, это мой новый друг. Я хожу к нему в гости после школы, – тараторила Сьерра.

Ни Дамиан, ни Скай ее не слушали.

Они наконец-то нашли друг друга – благодаря МамаЛу, Уоррену и Адриане. У Дамиана промелькнула мысль, что мертвые действительно воссоединились с живыми, собрались на кладбище в этот миг – и несмотря на сложный выбор, несмотря на ошибки, замысел жизни показался ему безупречным. Не важно, что двигало Уорреном, почему Дамиан сделал то, что сделал, и почему Скай скрывала от него Сьерру. В масштабах Вселенной каждый писал свою историю, сам себе сценарист и режиссер – а потом транслировал ее окружающим. Иногда чужие истории бывали понятны, иногда нет, но за каждой скрывалась другая, а за ней – еще одна, и все они сплетались в сложнейший узор, не обрываясь и после смерти. Одной маленькой жизни не хватало, чтобы все это объять.