Лея Вестова – Развод. Доставлено курьером (страница 2)

За десять лет мы дважды выбрались в отпуск. Дважды, Карл! Турция, самый дешевый вариант, бюджетная трешка, все включено. И то спасибо моим родителям, они помогли деньгами, потому что «внучке надо на море». Без них мы бы вообще никуда не поехали.

Вообще, спасибо родителям за многое. За овощи с их огорода, чтобы хоть как-то сэкономить на продуктах. За то, что сидят с Лизой, когда мне надо задержаться на работе. За то, что никогда не упрекают, не говорят: «Мы же предупреждали». Хотя предупреждали. Мама говорила, когда Андрей только начинал свое дело: «Оленька, подумай. Ты же понимаешь, что первые годы будет тяжело. Ты потянешь?»

Я потянула. Десять лет я тяну эту семью. Десять лет я стираю себя, растворяю себя в быте, в заботах, в бесконечной гонке. А Андрей… Андрей покупает себе дорогие рубашки с запонками. И новый парфюм. И собирается на корпоративы, куда жену брать стыдно.

Что-то сломалось внутри меня в этот момент. Не громко, не с треском тихо, почти неслышно. Как рвется старая нить, слишком долго державшая непосильный груз.

Слезы хлынули сами собой – горячие, обжигающие, давно сдерживаемые. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать, не напугать Лизу. Плечи затряслись. Я плакала, уткнувшись лицом в колени, и не могла остановиться. Плакала от боли, от унижения, от бессилия. От того, что я отдала этому человеку десять лет своей жизни, а он даже не замечает, что я существую. Что я стала для него обслуживающим персоналом. Прачкой. Поварихой.

Я плакала, и в груди разрасталась черная дыра – пустая, холодная, засасывающая все тепло, всю надежду…

Глава 2

Сколько я так просидела? Не знаю. Может, минут десять. Может, полчаса. Когда слезы иссякли, я подняла голову. Лицо горело, глаза опухли, во рту был горький привкус.

Я встала на ватных ногах, подошла к зеркалу снова. Посмотрела на свое заплаканное, жалкое отражение.

– Так больше продолжаться не может, – прошептала я хрипло, и мой голос эхом отразился от стен пустой спальни.

Я не знала, что буду делать. Не знала, как изменить эту жизнь, которая медленно убивает меня. Но я знала одно: если я не сделаю что-то прямо сейчас, то через год, через два окончательно исчезну. Растворюсь. Перестану существовать как личность.

И тогда Андрею вообще не придется стыдиться меня. Потому что меня просто не останется.

Я умыла лицо холодной водой, вытерлась жестким полотенцем. Расправила плечи. Глубоко вдохнула.

В детской еще горел свет. Лиза сидела за письменным столом, склонившись над тетрадкой. Она что-то бормотала себе под нос, учила стихотворение.

Я остановилась в дверях, глядя на дочку, и почувствовала, как сердце сжимается от нежности. Ради нее я выдержу все. Ради нее я найду силы измениться. Она не должна видеть мать-тряпку, мать-прислугу. Она должна видеть сильную женщину.

– Лиз, давай проверим стих, – я присела рядом на край стула, коснулась ее руки.

– Мам, я уже почти выучила. Послушаешь?

Она продекламировала отрывок из Пушкина – «У лукоморья дуб зеленый» – старательно, с выражением, иногда запинаясь. Я поправила пару слов, похвалила, обняла ее хрупкие плечики, вдохнула запах детских волос – сладкий, родной.

– Молодец моя умница. А теперь ужинать. Я гречку с котлетами сделала, твои любимые.

Мы сидели на кухне вдвоем под уютным светом бра. Лиза болтала про школу, про то, что Настя Петрова принесла новую куклу, про то, что завтра контрольная по математике и она боится. Я слушала, кивала, подбадривала, но мысли были далеко. Я смотрела на дочку и думала: вот она, моя жизнь. Мое сокровище. Моя единственная радость в этом сером, беспросветном существовании.

– Мам, а где папа? – вдруг спросила Лиза, отправляя в рот последнюю ложку гречки.

– На работе, солнышко, – выдавила я и удивилась, как легко слетела с языка эта ложь.

Лиза кивнула – для нее это было привычно. Папа вечно на работе. Папа важный. Папа занятой. Она уже привыкла засыпать без него, завтракать без него, жить без него.

Как и я.

В десять вечера я уложила дочь спать. Почитала ей сказку, поцеловала в макушку, поправила одеяло. Она сопела в подушку, проваливаясь в сон, а я стояла у двери и смотрела на нее в полутьме. Такая маленькая, беззащитная. Моя девочка.

Ради нее я должна быть сильной. Ради нее я должна что-то изменить.

Я вернулась в гостиную. Села на диван, укрылась пледом. Включила телевизор – там показывали какое-то ток-шоу, но я не слышала слов. Просто смотрела на мелькающие картинки и думала. Думала о своей жизни, о том, куда она катится, о том, что я больше не узнаю себя.

Часы показывали одиннадцать. Половина двенадцатого. Без пяти двенадцать.

Полночь.

Андрея не было. «Пара часов», – сказал он. Уже прошло пять.

Я взяла телефон, нашла его номер, долго смотрела на экран. Нажала вызов. Длинные гудки. Раз, два, три, четыре… Он не берет. Пятый гудок. Шестой.

Наконец, щелчок.

– Да? – голос был громким, веселым, на фоне слышалась музыка, хохот, звон бокалов, женский смех.

Женский смех.

– Андрей, уже полночь, – я с трудом выдавила из себя слова, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Ты говорил, на пару часов.

– Ой, Оль, извини, засиделись тут, – в его голосе было что-то виноватое, но совсем чуть-чуть. Ничего страшного. Мелочь. – Я уже еду, скоро буду. Ложись спать, не жди.

– Андрей, я… – начала я, но он уже отключился.

Гудки. Короткие, безжалостные.

Я еще какое-то время сидела с телефоном в руках, глядя в темный экран. Потом медленно положила его на журнальный столик. Женский смех. Музыка. Веселье.

А я здесь. В квартире. Жду. Всегда жду.

Я не пошла спать. Я так и сидела на диване, кутаясь в старый плед, и смотрела в темное окно на огни ночного города. Он жил своей жизнью – яркой, шумной, наполненной. Где-то веселились люди, смеялись, танцевали, целовались. Где-то мужья обнимали жен и спешили домой. А где-то жены сидели и ждали, как я.

Сколько таких, как я? Сколько женщин по всей стране сидят сейчас в темноте и ждут? Ждут мужей с корпоративов, с «важных встреч», с «задержек на работе»? Сколько из нас стирают, гладят, готовят, воспитывают детей и медленно умирают внутри, теряя себя по крупице?

Слишком много. Гораздо больше, чем хотелось бы верить.

Ключ в замке повернулся в час ночи. Андрей вошел тихо, стараясь не шуметь. Я слышала, как он неловко возится с ботинками в прихожей – явно выпил немало. Как вешает пиджак на крючок, промахиваясь. Как бормочет что-то себе под нос.

От него пахло. Даже с расстояния я чувствовала – алкоголь, сигареты и духи. Чужие, сладкие, тяжелые женские духи.

Внутри все сжалось в ледяной ком. Я быстро легла на диван, отвернулась к спинке, закрыла глаза, притворяясь спящей. Не хотела сейчас разговаривать с ним. Боялась, что не сдержусь, наговорю лишнего. Или что еще хуже, заплачу.

Он заглянул в гостиную, постоял немного в дверях – я чувствовала его взгляд на своей спине. Потом тяжело вздохнул и поплелся в спальню. Шорох одежды. Скрип кровати. Тишина.

Через несколько минут его дыхание стало ровным, глубоким. Он заснул. Просто так, мгновенно. Без мучительных мыслей, без вопросов к себе.

А я лежала на неудобном диване, с открытыми глазами, и смотрела в темноту. Плед сполз на пол, но я не поднимала его. Было все равно. Холод снаружи не идет ни в какое сравнение с холодом внутри.

Я смотрела в потолок, где тени от уличных фонарей складывались в странные, пугающие фигуры, и думала об одном.

Моя жизнь превратилась в ад. Тихий, незаметный ад, в котором я медленно сгораю дотла, а все вокруг делают вид, что ничего не происходит.

Я больше не могу так. Не хочу. Не буду.

Глава 3

Утро началось, как всегда, с пронзительного звука будильника в шесть часов. Я открыла глаза – они были опухшими, воспаленными от вчерашних слез и бессонной ночи на диване. Тело ломило, шея затекла от неудобной позы. Несколько секунд я просто лежала, глядя в потолок, где рассветный свет рисовал бледные полосы.

Вчерашний вечер. Слова Андрея. Запах чужих духов в час ночи.

Обида накатила снова, острая, режущая. Но я глубоко вдохнула и заставила себя встать. Не сегодня.

Я быстро умылась ледяной водой, пытаясь смыть следы слез, привести лицо в порядок. Густо нанесла тональный крем, маскируя темные круги под глазами. Немного румян на щеки, чтобы не выглядеть как призрак. Накрасила губы нейтральной помадой. Посмотрела на себя в зеркало. Лучше. Не идеально, но терпимо.

Расчесала волосы, собрала их в аккуратный хвост. Надела чистую домашнюю футболку и джинсы. Расправила плечи. Улыбнулась своему отражению – неуверенно, натянуто, но все же улыбнулась и отправилась на кухню.

Там я включила кофеварку, достала из холодильника яйца, сыр, помидоры. Руки двигались на автомате, сколько таких утренних завтраков я приготовила за десять лет? Тысячи. Каждый день одно и то же. Но сегодня, накрывая на стол, я чувствовала странную отстраненность, словно смотрела на себя со стороны.

Вот я жарю яичницу. Вот нарезаю хлеб. Вот наливаю кофе в его любимую кружку, с логотипом его компании. Все правильно. Все как всегда. Идеальная жена.

Андрей вышел на кухню в половине седьмого, уже одетый. Выглядел свежим, бодрым, словно и не приползал домой в час ночи, пропахший чужим парфюмом.

– Доброе утро, – сказала я, и мой голос прозвучал удивительно ровно.

Он бросил на меня быстрый, настороженный взгляд. Наверное, ожидал сцены, упреков, холодной войны. Я видела, как он напрягся, готовясь к конфликту. Но я улыбнулась. Широко, светло, искренне. Как улыбалась когда-то, много лет назад.