Лея Вестова – Месть. Идеальный сценарий (страница 14)

— Ты не понимаешь, Дмитрий! — я вскочила на ноги. — Для тебя он — цель, источник информации. Для него ты — угроза, чужой опасный мужик, который пришел его ломать. Он закроется, уйдет в глухую оборону. А меня он знает. Он двадцать лет работал на моего отца. Он видел, как я росла, приносил мне шоколадки, когда я была маленькой. Он боится Вячеслава и его хозяев до смерти. Но, возможно, во мне он увидит не угрозу. Он увидит призрак моего отца. Он увидит шанс на искупление. Шанс поступить правильно в последний раз в своей никчемной жизни. Мое присутствие — это не риск. Это наш главный козырь.

Я говорила горячо, убежденно, чувствуя, что на этот раз правда на моей стороне. Я была не просто жертвой. Я была дочерью Игоря Гордеева. И это имя для такого человека, как Сомов, все еще что-то значило.

Дмитрий смотрел на меня долго, изучающе. Он видел мою решимость, он понимал мою логику. И он снова уступил.

— Хорошо, — сказал он с тяжелым вздохом. — Но условия будут еще жестче, чем в прошлый раз. Я довезу тебя до начала деревни. Дальше ты пойдешь пешком. У тебя будет миниатюрный наушник, я буду слышать каждое слово. И вот это.

Он протянул мне брелок от автомобильной сигнализации.

— Это тревожная кнопка. Одно нажатие — и через три минуты я и мои люди будем там. Мы будем ждать в лесу, в километре от дома. У тебя ровно тридцать минут. Если через тридцать минут ты не выйдешь или нажмешь кнопку, мы входим. Жестко и без разговоров. Согласна?

— Согласна, — кивнула я, беря брелок. Он был холодным и тяжелым.

Эта поездка действительно стала самой страшной в моей жизни. Мы выехали затемно. Цивилизация быстро осталась позади. Гладкое шоссе сменилось разбитой проселочной дорогой. Вокруг стеной стоял густой, темный лес. Мобильная связь пропала еще час назад. Мы ехали в полном молчании, и это молчание было наполнено тревогой. Я смотрела на суровый профиль Дмитрия и понимала, чего ему стоило это решение. Он рисковал самым ценным, что у него было — моей жизнью, ответственность за которую он взвалил на свои плечи.

Мы остановились на опушке леса. Дальше дороги не было.

— Вон та тропинка, — показал он. — Иди по ней. Третий дом слева, самый разваленный. Помни, Кира. Тридцать минут. Не рискуй.

Его взгляд был серьезным и полным тревоги. В этот момент он был не просто детективом. Он был человеком, который смертельно боится за того, кто ему дорог.

Я вышла из машины. Сырой, холодный воздух ударил в лицо. Я пошла по тропинке, и лес сомкнулся за моей спиной. Деревня была почти мертвой. Покосившиеся заборы, заколоченные окна, заросшие бурьяном дворы. Дом Сомова был самым жутким. Вросший в землю, с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон. Я подошла к хлипкой двери и постучала. Тишина. Я постучала снова, громче, кулаком.

За дверью послышалось невнятное бормотание, шарканье. Дверь со скрипом отворилась.

На пороге стоял Петр Михайлович. Я бы не узнала его, если бы не знала, кого ищу. Когда-то это был высокий, подтянутый, всегда безупречно одетый мужчина с властным взглядом. Теперь передо мной стоял сгорбленный, трясущийся старик в грязной майке и трениках. Небритый, с опухшим багровым лицом и мутными, красными глазами хронического алкоголика. От него несло перегаром и отчаянием.

Он смотрел на меня несколько секунд, пытаясь сфокусировать взгляд. А потом узнал. Кровь отхлынула от его лица, оно стало пепельно-серым. Он пошатнулся и схватился за дверной косяк.

— Кира… Игоревна?.. — прохрипел он, словно увидел привидение. — Как… как вы меня нашли?

— Здравствуйте, Петр Михайлович. Нам нужно поговорить, — сказала я так спокойно, как только могла, хотя мое собственное сердце стучало как молот.

— Уходите… — зашептал он, пытаясь закрыть дверь. — Умоляю, уходите! Вам нельзя здесь быть! Они… они вас убьют. И меня убьют…

Я не дала ему закрыть дверь.

— Я не от них, Петр Михайлович. Я пришла предложить вам сделку. Я знаю, что вы в ловушке. Но из нее еще есть выход. Полное признание в обмен на защиту и смягчение приговора. Вы поможете мне, я помогу вам.

— Я ничего не знаю! — залепетал он. — Я просто выполнял приказы… Вячеслав Андреевич… он меня заставил… У него на меня был компромат… Я всю жизнь был предан вашему отцу, Игорю Павловичу…

Он нес бессвязный бред, смесь самооправдания и панического страха. Он долго отпирался, плакал, умолял меня уйти. Тогда я достала свой последний козырь. Я включила телефон и показала ему фотографию документа, который передала Элеонора. Платежное поручение на перевод крупной суммы с офшорного счета на его личный. За «дополнительные услуги по обеспечению безопасности». Датированное днем моей подставы.

— Элеонора решила спасать свою шкуру, Петр Михайлович, — сказала я ледяным тоном. — Она сдает всех. И вы — первый в ее списке. Для них вы — отработанный материал. Ненужный свидетель, которого проще убрать, чем прятать. Ваш единственный шанс выжить — это я.

Это сломало его. Осознание того, что его предали те, кому он служил, оказалось последней каплей. Он рухнул на шаткий табурет и зарыдал. Беспомощно, по-детски, сотрясаясь всем телом.

Я ждала. Когда он немного успокоился, я задала главный вопрос.

— Кто за ним стоит? Это не уровень Вячеслава. Он просто исполнитель. Кто отдает приказы?

Он долго молчал, потом поднял на меня свои заплаканные, полные ужаса глаза и прошептал одно слово. Имя, от которого у меня похолодела кровь.

— Корчагин. Вадим Юрьевич Корчагин.

Я знала это имя. Его знала вся страна. Вадим Корчагин, глава гигантского государственного холдинга «Титан». Человек с безупречной репутацией, меценат, филантроп, вхожий в самые высокие кабинеты власти. Неприкасаемый.

И Сомов рассказал мне все. О том, что Корчагин был давним и самым заклятым конкурентом моего отца. О том, что он много лет мечтал поглотить нашу компанию, но отец был ему не по зубам. О том, что Вячеслав был его «кротом», его человеком внутри нашей семьи, которого он завербовал еще задолго до нашей свадьбы, играя на его тщеславии и жадности. Вся моя семейная жизнь оказалась частью многолетней спецоперации по враждебному поглощению.

Именно Корчагин, узнав от Вячеслава, что отец подобрался к нему слишком близко, отдал приказ «решить проблему». Именно он, используя свои безграничные связи в силовых структурах, инициировал атаку на Дмитрия, чтобы лишить меня последней защиты. Вячеслав был лишь пешкой, разменной монетой в большой игре титанов.

Я слушала его сбивчивый, полный страха рассказ, и мир вокруг меня рассыпался в пыль. Я думала, что сражаюсь с жадным мужем и коварной мачехой. А оказалось, что я стою на пути у одного из самых могущественных и безжалостных людей в стране.

Я вышла из этого проклятого дома, оставив Сомова рыдать в его личном аду. Я шла обратно по лесной тропинке, и ноги меня не слушались. В ушах звенело имя — Корчагин.

Теперь я знала имя своего настоящего врага. И я понимала, что шансов на победу в этой войне у меня практически нет. Я была муравьем, который посмел бросить вызов слону.

Глава 14

Обратная дорога из тверской глуши в Москву прошла в тяжелом, гнетущем молчании. Имя «Корчагин», произнесенное трясущимися губами сломленного человека, невидимым грузом лежало в салоне автомобиля. Оно было тяжелее любого трупа, реальнее любой угрозы. Оно заполнило собой все пространство, вытеснило воздух, сделало слова бессмысленными. Я смотрела на проносящиеся мимо унылые пейзажи, на серые деревни и темные леса, и видела в них отражение своей собственной души — выжженной, опустошенной, лишенной надежды.

Бороться с Вячеславом было страшно. Бороться с Элеонорой было омерзительно. Но это была понятная, земная борьба. Борьба с человеческими пороками — жадностью, завистью, предательством. Но как бороться с титаном? Как бороться с человеком, чье имя было синонимом власти? Человеком, который обедал с министрами, владел заводами и телеканалами, и чья безупречная репутация была выстроена лучшими пиар-агентствами страны? Моя война из частной драмы превратилась в безнадежное противостояние с системой, которую этот человек олицетворял. Я была не просто муравьем перед слоном. Я была пылинкой на его ботинке.

Дмитрий, казалось, читал мои мысли. Он вел машину, не отрывая взгляда от дороги, но я чувствовала, как напряжен каждый мускул в его теле. Он, бывший следователь, как никто другой понимал всю тщетность наших усилий. Он знал, как работают жернова этой системы, как они безжалостно перемалывают тех, кто смеет бросить им вызов. Он молчал, и в его молчании было больше отчаяния, чем в любом крике.

Вернувшись в Москву, мы с Дмитрием собрали военный совет. Так он это назвал, с горькой усмешкой. Наш «совет» состоялся на крошечной кухне конспиративной квартиры, ставшей нашей крепостью и тюрьмой одновременно. На столе стояли две чашки остывшего кофе и ноутбук, на экране которого светилось холеное, улыбающееся лицо Вадима Корчагина. Официальная биография. Меценат, реформатор, лауреат бесчисленных премий. Фотографии с президентом, с патриархом, с голливудскими звездами на благотворительном вечере. Портрет живого святого от мира большого бизнеса.

— Прямая атака на Корчагина — это самоубийство, — сказал Дмитрий, нарушив долгое молчание. Его голос звучал глухо и устало. — У него достаточно власти, чтобы уничтожить нас, не моргнув и глазом. Любой иск, который мы подадим, будет похоронен в суде еще на стадии приема. Любой свидетель, как Сомов, «случайно» выпадет из окна или умрет от «сердечного приступа». Любой журналист, который осмелится опубликовать компромат, на следующий день лишится работы и окажется под следствием за клевету. Он раздавит нас, Кира. И даже не заметит.