Лея Сантер – 30 дней (страница 5)

Слезы душили ее, мешали дышать, застилали глаза, превращая окружающий мир в размытые пятна, в акварельные разводы. Она уткнулась в воротник пальто, пытаясь скрыть свое лицо от редких взглядов прохожих, которые могли заметить ее горе, ее разбитость. Ей было стыдно за свою слабость, за свою панику, за этот животный ужас, который сковал ее, но она ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала себя обманутой, преданной самой судьбой, хотя разумом понимала, что Тео не виноват. Он просто жил, не зная, что влюбляется в нее за тридцать дней до своего конца. И она тоже не знала, что ее любовь расцветет так пышно, чтобы потом быть так жестоко вырванной с корнем, оборванной на полуслове.

Она свернула в узкий, темный переулок, где не было ни людей, ни ярких вывесок, только мокрые кирпичные стены и запах сырости, плесени и одиночества. Там, прислонившись к холодной, шершавой стене, она медленно сползла на мокрый асфальт, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду, пробирается до самых костей, до мозга. Колени подкосились, она обхватила себя руками, пытаясь хоть как-то удержать рассыпающуюся на части внутреннюю крепость, свой мир, свою душу, которая крошилась на глазах. Дождь смывал ее слезы, смешиваясь с ними, создавая горький, соленый поток, который стекал по ее лицу, растворяясь в дожде.

Сколько она просидела так, свернувшись в комок, дрожа от холода и отчаяния, Амелия не знала. Время потеряло для нее всякий смысл, растянулось в бесконечность, превратилось в густую, вязкую субстанцию. Перед ее мысленным взором проносились обрывки их свиданий, как кадры старого, немого фильма, ускоренно показывающего счастливые моменты: его улыбка под зонтом, когда они гуляли по Риджентс-парку; его рука, нежно сжимающая ее в темноте кинозала; его заразительный смех над ее шутками за ужином; его глаза, полные тепла, когда он говорил о своих мечтах о путешествиях, о будущей жизни, которой у него уже не будет, но которая казалась такой реальной. Все это было так живо, так реально, так ощутимо, и теперь это должно было исчезнуть. Исчезнуть через тридцать дней.

Мысль о том, что она оставила его там, одного, в этот ужасный момент, когда он открыл ей свою самую страшную тайну, свою рану, вдруг пронзила ее острым уколом вины, пронзила насквозь. Он был болен. Он был одинок. Он только что поделился с ней своей невыносимой болью, своим приговором. И она, та, кто только что призналась ему в своих самых глубоких чувствах, просто сбежала, как трусливый заяц, покинула поле боя. Что это говорит о ней? Что она за человек, если бросает того, кого любит, в самый трудный час его жизни? Разве это любовь, которая испаряется при первых же трудностях?

Ее паника начала отступать, уступая место другой волне чувств – вине, а затем и невероятной, упрямой решимости, которая стала прорастать сквозь слои отчаяния, как росток сквозь асфальт. Да, это страшно. Да, это больно. Это самая невыносимая боль, которую она когда-либо испытывала, боль, которая разрывала ее на части. Но разве ее чувства к нему были так поверхностны, так мимолетны, что могли исчезнуть при первом же столкновении с жестокой реальностью? Разве ее любовь была всего лишь удобной иллюзией, которая рассыпалась, как карточный домик, при малейшем дуновении ветра, при малейшей угрозе, при первом же испытании?

Нет. Тысячу раз нет. Она любила его. Она чувствовала это всем своим существом, каждой клеточкой своего тела, каждым ударом своего сердца, каждой мыслью. И эта любовь была сильнее страха, сильнее боли, сильнее даже самой смерти. Что такое тридцать дней, когда речь идет о целой жизни, вмещенной в этот короткий, но такой драгоценный, такой невыносимо важный отрезок времени? Разве не в этом смысл любви – быть рядом, когда тяжело, когда мир рушится, когда надежда умирает, когда ты нужен больше всего? Любовь не отворачивается. Любовь остается.

Она подняла голову, мокрая челка прилипла ко лбу, вода стекала по волосам, по щекам. Глаза, красные и опухшие от слез, смотрели теперь не с ужасом, а с иной, новой решимостью, с холодной ясностью. Ей было страшно, да, но еще страшнее было жить потом с осознанием того, что она отвернулась от человека, которого полюбила, в самый роковой момент его жизни. Она не могла этого допустить. Она не была такой. Она не хотела быть такой. Она не могла позволить себе такую трусость.

С трудом поднявшись на ноги, Амелия пошатнулась, но устояла, опираясь на стену. Ее мышцы ныли от холода и напряжения. Ей нужно было вернуться. Прямо сейчас. Она вспомнила дорогу: тусклые уличные фонари, отражающиеся в лужах, как разбитые звезды, шумные перекрестки, силуэты автобусов, несущихся сквозь дождь. Каждый шаг теперь был не бегством, а возвращением. Возвращением к нему, к их истории, к тому короткому, но невыносимо прекрасному времени, которое у них оставалось. К их тридцати дням.

Когда она вновь вошла в кафе, ее сердце стучало в ушах, заглушая все остальные звуки, превращая их в приглушенный гул. Она почти не удивилась, увидев Тео все еще сидящим за их столиком. Он не ушел. Он сидел точно так же, как она его оставила – с опущенной головой, сжав руки в кулаки на столе, словно пытаясь удержать себя, не рассыпаться на части, не потерять последние остатки самообладания. Вокруг него словно повисла аура глубокого, невыносимого одиночества и горя, которая ощущалась даже на расстоянии, пропитывая воздух. Посетителей стало меньше, и в воздухе царила напряженная тишина, словно все в кафе чувствовали трагедию, произошедшую здесь, и почтительно молчали, не смея нарушить ее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.